Системный Кузнец XV - Ярослав Мечников

не шевелясь, и лихорадочность понемногу сходила с его лица. Румянец отступал, глаза становились спокойнее и в какой-то момент сделались почти мягкими, а плечи вернулись в привычный наклон над столом.

— Стало быть, вы заявляете, что будь Брок… — Он поправил себя. — Вернее. Если бы Брок посвятил вас в свои замыслы, вы поступили бы схожим с ним образом?

Я молчал, глядя на этого человека, который у меня на глазах вновь становился серым.

— Я не знаю, — сказал ему.

И это было честно, потому что никто на свете не знает, как оно вышло бы.

— Вы не знаете? — переспросил Оттон и нахмурился, отчего лоб его собрался в мелкие поперечные складки, а взгляд утратил ту мягкость, что появилась минутой раньше.

— Я не знаю, потому что искренне полагаю, что ни один человек на свете не в состоянии сказать, как поступил бы он сам в ту или иную минуту, сложись обстоятельства другим образом. Мы все охотно сочиняем себе прошлое, которого не было, и приписываем себе решения, которых нам никогда не приходилось принимать. Сказать я могу единственно о том, что чувствую теперь, а чувство это самое досадливое из всех, какие мне доводилось носить в себе. Человек, с которым я делил дорогу шесть лет, не поделился со мной тем, что задумал сделать. И вот теперь все лавры достаются ему одному, а не мне. Хотя могло бы статься и так, что на той площади, о которой вы говорите, перед лицом самого короля, стояли бы мы с ним вдвоём. Вы понимаете меня?

Я смотрел на него прямо и чувствовал, как ко мне возвращается тот покой, которого я лишился в ту минуту, когда услышал про Солнечную Цепь. Слова выходили правдивыми, и в них была настоящая, ничем не разбавленная сила правды, потому что единственное, чего я действительно хотел, это стоять там, подле короля, и подойти к нему в конечном счёте куда ближе, чем позволяет золотая цепь на груди посреди Круглой площади. Правда эта питала каждое произнесённое мною слово, и Оттон её слышал наверняка.

Он молчал долго, добрых полминуты, разглядывая моё лицо при свете трёх свечей, а потом хмыкнул — глаза у него снова заблестели. В этом блеске обнаружилось нечто новое, чего прежде между нами не возникало ни разу, потому что серый человек за столом словно бы впервые за всё утро увидел перед собой живого человека, а вовсе не предмет своего ремесла, подлежащий допросу и записи.

— Понимаю вас, — сказал он, голос его стал тише. — Прекрасно вас понимаю, мастер. Всякому из нас хочется, чтобы сделанное им получило свою меру почестей, и хочется этого куда сильнее, чем мы готовы признаться вслух даже наедине с собою. Человек может жить в бедности, может терпеть боль и обиду, но обиду за неназванное имя он несёт с собой до могилы.

Я кивнул, чувствуя, как разговор этот вытянул из меня больше сил, чем весь путь от Черного замка до Бухты.

Оттон вздохнул, опустил глаза к бумагам и какое-то время водил взглядом по строкам, вряд ли их читая. Потом заговорил, не поднимая головы.

— Скажите мне вот что. Готовы ли вы будете отвечать точно так же и слушать всё, что скажут в вашу сторону Лейв и Брок при очной встрече? Уверены ли вы, что они подтвердят каждое ваше слово? Поймите меня правильно, вопрос этот предельно щекотливый. Вы состояли в высокой должности у неприятеля, на острове, против которого нынешним летом стоял королевский флот, и такие вещи требуют стократных перестраховок, покуда в лояльности человека не останется ни малейшего сомнения.

Я улыбнулся, потому что вопрос меня позабавил. Забавным в нём было то, что даже будь моя легенда чистейшей правдой от первого слова до последнего, никакой уверенности в чужих устах взять неоткуда, и человек, тридцать лет просидевший за этим столом, знал это лучше меня.

— Нет, — сказал я. — В этом я не уверен.

Оттон поднял глаза.

— Как же не уверены?

Я продолжал улыбаться и смотрел на него так, что всякое пояснение делалось излишним, поскольку ответ он наверняка уже и сам знал.

— Ах, да. Понял, понял, — проговорил он, и по лицу его расплылась улыбка. Он взял листы, встряхнул ими в воздухе. — Вы желаете сказать, что уверенным быть нельзя решительно ни в чём. Так ведь?

И он рассмеялся.

Я улыбнулся шире и кивнул.

— Видите мы с вами уже узнали друг друга гораздо лучше, чем полчаса назад.

Оттон погрозил мне указательным пальцем, продолжая смеяться, в этом жесте читалось признание того, что его подловили. Я засмеялся вместе с ним, сдержанно, стараясь не давать этому веселью большего хода, чем оно заслуживало в стенах Серого Дома.

Потом он положил обе ладони на стол, сделал вдох, выдох, лицо его успокоилось и сделалось серьёзным.

— И всё-таки поговорить с ними нам придётся, — сказал он. — От этого разговора зависит очень многое.

— Я это понимаю.

Наступила пауза. Оттон молчал, глядя куда-то в сторону подсвечника, потом поднялся, подошёл к стене справа от стола и отвёл в сторону каменную плиту, которую я до сих пор принимал за часть кладки. За ней открылась неглубокая ниша с бумагами. Он вынул один лист, вернулся, сел и принялся писать. Писал он долго, обмакивая перо и вычерчивая каждую букву.

Я смотрел на старика поверх свечей. Надежда на то, что Брок и Лейв подтвердят сказанное мной, боролась внутри с тревогой о самом дурном повороте, и обе эти вещи весили примерно одинаково. Куда тяжелее ложилось на меня понимание другого рода. Человек, который предал меня у северной пристани, теперь оказывался тем, от чьего слова зависела моя судьба и судьба четверых за дверью. Жизнь оставалась забавной штукой, и юмориста сильнее неё я в этом мире так и не встретил.

Оттон дописал, посыпал чернила песком, стряхнул излишек и приложил печать. Потом протянул лист через стол.

— Ваши бумаги с оттиском перстня я вынужден оставить при себе до окончания дела, — сказал он. — Вот это заменит их вам на ближайшие дни. Она даёт вам право задержаться в столице, получить запись у квартального по месту постоя и пройти через Белые Врата в Корону без особого сопровождения. Послезавтра, после второго боя Часов, вы обязаны быть здесь. Со мной, с несколькими людьми, чьё присутствие в подобных делах предписано уставом Дома, и с