Системный Кузнец XV - Ярослав Мечников

Я поднялся со стула.

— Хочу сказать, что вам нет смысла меня опасаться. Я пришёл сюда по своей воле. Или же путь привёл меня сюда сам, и границу между этими двумя вещами провести невозможно, сколько ни старайся. Если у вас есть конкретные вопросы, задавайте, я отвечу на каждый настолько честно, насколько сумею. — Я помолчал мгновение и добавил: — Вы мне тоже приятны, почтенный Оттон. Мне видится в вас хороший семьянин, из тех, кого дома ждут и кому дома рады. И работу свою вы всё-таки любите, просто вам давно не попадалось задачи, которая держала бы вас достаточно долго в этом интересе. А нынче утром вам попалось на глаза нечто, чего вы прежде не встречали, и это вас заинтересовало. Я рад, если сумел вас заинтересовать. Угрозой ли или чем то обратным.

Оттон молчал. Молчал он долго, стоя у стены со своими сгорбленными плечами. Я слышал, как потрескивает воск на поддоне и как за дверью в коридоре кто-то прошёл до конца прохода и обратно. Потом он хмыкнул. Потом вернулся к столу, взялся за спинку стула, придвинул его и сел, устраиваясь с обстоятельностью. Потом фыркнул. Затем придвинул к себе бумаги, поправил стопку так, чтобы её край снова лёг под прямым углом к линейке, и уткнулся в верхний лист взглядом.

Я тоже опустился на стул, медленно и осторожно, понимая, что разговор наш прошёл по какой-то тонкой грани, которую я до конца пока не разглядел.

Затем Оттон откашлялся в кулак, и получилось у него это неожиданно громко, с сиплым надрывом, с которым прочищают горло люди, у которых внутри что-то застряло и мешает говорить дальше. Он повторил это дважды, промокнул губы сложенной тряпицей и покачал головой, глядя куда-то поверх подсвечника.

— Да. Занятно, — сказал он. — Занятно.

Потом усмехнулся и посмотрел на меня. В глазах у него сделалось проще, потому что та тёмная сосредоточенность, что была в них минуту назад, отступила куда-то вглубь и притаилась там, оставив на поверхности обыкновенного пожилого человека при свечах. Он взял со стола бумаги, подержал их в руках, ни разу на них не взглянув, затем постучал ребром стопки по столешнице, выравнивая края.

— Занятно, — повторил он в третий раз, будто пробовал это слово на прочность.

Помолчал. Кивнул сам себе. Опустил глаза к верхнему листу, задержался на нём мгновение и снова поднял взгляд на меня, теперь уже внимательно.

— Скажите мне вот что, мастер, — произнёс он ровным голосом. — Знакомы ли вам имена Лейва по прозванию Быстрая Рука и Брока Кривого Уса?

Внутри у меня всё остановилось.

Мысль пробежала быстро и сухо, как искра: этого следовало ожидать с самого начала, с той минуты, когда я сам положил перед ним морского зверя и оружие, пробившее его броню. Дознаватель Серого Дома получил кузнеца, который назвался создателем этого оружия, и двоих людей, доставивших Короне ядро того же самого зверя. Соединить эти две вещи мог любой человек, умеющий читать. Удивляться тут было нечему. И всё-таки следом за этой спокойной мыслью по телу прокатилась тревожная волна, точно вода в реке после ливня, которая тащит с собой всё, что успела подхватить выше по течению. Прозвище Лейва я услышал впервые и невольно отметил, что оно ему подходит куда меньше, чем название чертога, под которым он ходил на острове. Прозвище Брока я знал давно, слышал его от него же самого, когда выпивал — бывало бахвалился им, а потом сам же признавал что оно ему не нравится. Я и сам никогда не употреблял его, потому что для меня он всегда оставался просто Броком.

— Да, — сказал я.

Голос выдал напряжение, я услышал это сам, прежде чем звук успел дойти до чужого уха. Что теперь может случиться, подумал я, и ответ пришёл немедленно: случиться может решительно всё. Ясным оставалось одно. Врать здесь бессмысленно, остаётся говорить правду и стачивать у неё острые углы, покуда она не сядет в оправу.

— Да, знаю, — повторил я твёрже. — И знаю обоих очень хорошо. Особенно Брока.

Оттон смотрел на меня внимательно, не мигая, потом медленно кивнул.

— Давеча я сказал вам, что подтвердить ваши слова о создании того оружия невозможно ни бумагой, ни свидетелем, — проговорил он. — Сказал я это поспешно и, признаться, по лености ума. Расслабился. Не сумел свести вместе две простые вещи, лежавшие у меня на столе. Всё оттого же, мастер, о чём мы с вами толковали в начале нашей беседы, всё от той скуки, от потери вкуса к ремеслу, которым я страдаю в последние годы куда сильнее, чем готов признавать перед начальством. Однако вы правы. Вы правы, вы пробудили во мне нешуточный интерес.

И он вдруг рассмеялся, коротко и неожиданно, отчего пламя ближней свечи качнулось.

Я улыбнулся ему и кивнул.

— Я рад, что мне это удалось.

— Да-да, удалось, удалось, — заторопился он, лицо у него порозовело, впервые за весь разговор потеряв тот пепельный оттенок, который придавали ему подземелье и свечи. — Так вот, мастер. Оба эти человека нынче в Соль-Арке, и оба они, извольте себе представить, герои Альдории. Ядро морского зверя доставлено Короне их руками, а Корона умеет ценить подобные услуги. По соглашению, заключённому с ними, один принял чин королевского ловчего с правом набирать людей и держать при себе дружину, чин немалый и жалуемый нечасто. Второй от чина отказался наотрез и пожелал открыть в столице собственную гильдию, чему препятствий ему чинить не стали. Государь наш был им благодарен настолько, что удостоил обоих Солнечной Цепи. За последние сто лет её вручали одиннадцать раз, и трижды посмертно. А через неделю в их честь на Круглой площади состоится большой выход с парадом гвардии Грифонов. Вы понимаете, о чём я говорю? Понимаете ли вы, до какой степени Корона благодарна людям, исполнившим для Альдории столь важную работу?

Оттон весь горел, глаза у него блестели. Говорил он с воодушевлением человека, который наконец добрался до самой любимой части своего рассказа.

А у меня внутри всё смешалось.

Брок с золотой цепью на груди, стоящий на белом камне под королевским стягом. Шестеро на палубе баркаса, которых он выбрал целями и убрал с дороги. Больдо. Дарио, Марко, Гвидо, Сельмо, Раф, чьи имена я произносил вслух ровно один раз, когда делил тридцать человек на два крыла и думал, что делаю это с умом.