Системный Кузнец XV - Ярослав Мечников

зачёсанные назад и остриженные коротко. Пальцы хранили старые чернильные пятна, въевшиеся в кожу возле ногтей, и он время от времени тёр их большим пальцем, словно всё ещё надеялся оттереть. Лет ему было около пятидесяти. Ничего примечательного, ничего пугающего, ничего запоминающегося.

Наверху секретарь писал с высокомерием, растягивая паузы, чтобы посетитель успел прочувствовать своё положение. Этот писал явно потому, что не закончил дело, и мне сразу стало понятно, что представление здесь никто разыгрывать не собирается. Я сидел и ждал, ощущая внутри ровный покой, который лежал в основании всего остального. Тревога никуда не делась, она тихо шевелилась где-то ниже сердца, напоминая о четверых за дверью, но всё же она оставалась одной из вещей внутри меня, а не хозяйкой положения.

И вместе с этим покоем моя аура сама собой развернулась.

Я не выпускал Ци и не тянулся восприятием, ничего подобного мне и в голову не приходило. Просто присутствие расправилось, как расправляется дыхание у человека, который перестал держать плечи сведёнными, и в одно мгновение заполнило собой всю эту тесную комнату от пола до свода, коснувшись стен, свечей и стола.

Перо остановилось.

Оттон замер на середине буквы, посидел так мгновение, затем аккуратно, положил перо в углубление на краю чернильницы. Взял тряпицу, вытер пальцы, всё ещё не поднимая головы. Потом сложил тряпицу вдвое, отодвинул её к линейке и слегка улыбнулся, глядя в исписанный лист.

— Крепкая у вас аура, молодой человек, — произнёс он негромко. — И вы почти не боитесь.

Он поднял глаза. Взгляд у него оказался светлым, водянистым и внимательным. Я понял, что этот человек смотрит на меня с того самого мгновения, как я вошёл, просто делает это не глазами.

— Тридцать лет через эту комнату идут люди, — продолжил он тем же ровным голосом. — Все садятся на этот стул. Купцы, мастера, солдаты, послы, беглые монахи, королевские подрядчики. Каждый входит со своим страхом, и страхи эти, поверьте, различаются между собой куда меньше, чем принято думать. За тридцать лет я выучил их наизусть, как псаломщик выучивает свои строки. А вы сидите и смотрите на мои свечи. Для меня это удивительно, сродни представлению, какого я прежде не видел ни разу.

Я улыбнулся ему в ответ, потому что улыбка пришла сама.

— Зачем мне вас бояться, почтенный? Вы производите впечатление приятного человека, который любит своё дело и знает его до последней мелочи. В этом мы с вами, кажется, похожи.

Оттон чуть склонил голову набок и принялся меня разглядывать. Делал он это долго, без спешки и без смущения, как разглядывают вещь, попавшую на стол оценщика.

— Вы правы, — сказал он наконец. — Вы правы. Дело своё я люблю и спорить с этим не стану, было бы глупо. Однако всякое дело, даже самое любимое, порой приедается человеку. Вам не доводилось замечать за собой такого?

Забавный выходил разговор. Я сидел в подземном ярусе Серого Дома, в комнате без окон, где меня должны были расспрашивать о дорогах, печатях и людях, оставшихся за морем, а вместо этого пожилой дознаватель заводил беседу о любви к ремеслу. За этим наверняка стоял расчёт, потому что человек, расслабившийся в приятной беседе, говорит вдвое свободнее человека настороженного. Я перебрал в уме несколько способов увести разговор в сторону и отбросил их все, поскольку врать здесь было бы и опасно, и попросту неинтересно.

— Мне думается, любовь и скука плохо уживаются вместе, — сказал я.

— Вы действительно так считаете? — Оттон подался вперёд, и в его лице впервые обозначилось что-то живое.

— Да. Когда любишь работу, скучно не бывает. У наковальни каждый день новый, потому что металл каждый день другой, и человек, который его заказал, тоже другой. А если стало скучно, значит, любить уже перестал и держишься за дело по привычке.

Он сложил руки на столе одна поверх другой и замолчал. Молчание длилось довольно долго, свеча справа от него потрескивала и роняла воск на поддон, а я видел совершенно ясно, что этот серый человек сейчас всерьёз обдумывает сказанное, будто примеряя мои слова к чему-то своему, о чём я не имел понятия.

— Занятно, — произнёс он наконец и провёл большим пальцем по чернильному пятну возле ногтя. — Что же, к делу. Дайте ваши бумаги.

Я кивнул. Бумаги я подал через стол, положив футляр так, чтобы дознавателю осталось только протянуть руку. Он принял его с той же неспешностью, с которой прежде вытирал пальцы. Улыбка у него получилась мягкая, почти домашняя, из тех, которыми встречают соседского мальчишку, зашедшего попросить огня для очага, и всё же в водянистых глазах при этом зажёгся ясный блеск, будто под серым кафтаном, серой кожей и серыми стенами прятался живой человек, выходивший наружу через один только взгляд. Оттон развязал шнур, вынул листы, разложил их перед собой, убрав собственную незаконченную запись, и склонился над ними, чуть придвинув подсвечник.

Читал он долго. Сначала прошёл глазами подорожную с пограничной заставы, потом взял письмо агента и держал его дольше, поворачивая лист под свет так, чтобы восковой оттиск перстня ложился под разными углами. Время от времени он издавал негромкие звуки, из которых у меня никак не складывалось общее суждение. Один раз хмыкнул, разбирая строку. Потом фыркнул чему-то и потёр переносицу. Потом зашикал совсем тихо, будто останавливал кого-то невидимого, кто мешал ему думать. Потом сощурился и просидел так с полминуты, глядя на подпись-змейку. Потом улыбнулся уголком рта и бросил на меня короткий взгляд поверх листа, короткий и цепкий, взгляд которым сверяют портрет с человеком, по которому его писали, и сразу же вернулся к бумагам.

Наконец он собрал листы, положил перед собой, поставил на стол локти и опустил подбородок на сложенные вместе кисти. Смотрел он при этом всё так же вниз, на бумаги, и молчал достаточно долго.

— Серьёзная у вас бумага, молодой мастер, — произнёс он наконец. — Печать здесь принадлежит человеку, чьё слово в определённых обстоятельствах равняется слову Короны. Он не просто удостоверяет ваш переход. Он весьма настойчиво рекомендует принять вас, дать вам оседлость и позволить держать в столице собственное дело. Такие рекомендации пишутся редко, и пишутся они кровью тех, кто их подписывает, поскольку за каждого рекомендованного подписавший отвечает головой.

Он помолчал ещё немного, всё так же глядя в стопку.

— Каким же образом вы свели с ним знакомство?

Этот вопрос я ждал ещё с дороги и обдумал его в