Красная Антарктида 1984-го. Часть 1. Изоляция - Ринат Равильевич Таштабанов

Как бы вам это объяснить? Это — всё равно, что бросить не умеющего плавать в бурную стремнину ледяной горной реки с бурунами, валунами и перекатами, и смотреть с берега, выплывет он или нет?

Представили? А теперь умножьте это в десять раз, и вы примерно поймёте, каково это, быть здесь, когда сама природа восстала против тебя, и каждую секунду пытается тебя убить всеми доступными ей способами.

То ещё испытание! Настоящая проверка на прочность! По поведению человека в точке абсолютного холода сразу можно понять, чего он стоит и, из какого теста его слепили.

Кимчи не теряет время зря. Он деловито растирает перчаткой маску от наросшей на неё корки льда и сбивает с одежды налипший на неё снег.

Валёк же, стоит бледный, с остекленевшими глазами, и держится за бечёвку, будто это — единственная нить, связывающая его с реальностью.

Зорин стоит и дышит, как я заметил, выполняя то дыхательное упражнение, которое я недавно посоветовал Валере. Это реально помогает, когда ты начинаешь задыхаться в Антарктиде, и думаешь, что у тебя, вот-вот, начнётся сердечный приступ. Уж поверьте моему опыту!

«Стопэ!» — говорю я сам себе.

Что-то я тут разговорился с вами! Видимо, я нервничаю из-за нарастающего напряжения. Будто внутри меня накачивается огромный шар, который, того и гляди, лопнет и, заодно, разорвёт и меня.

Ощущение такое, будто я жду оглашения приговора.

«Завёл?»

«Не завёл?»

«Есть самолёт?»

«Нет самолета?»

«Что дальше: жизнь или смерть?»

Я стараюсь не смотреть в сторону Деда. Он же всматривается в метель, стараясь поймать паузу между дикими порывами ветра, когда становится виднее, что находится недалеко от нас.

Ещё одна странность Антарктиды — так называемый низовой ветер, который дует со скоростью более двадцати метров в секунду.

При этом потоки прижимаются к поверхности, слизывая всё на своём пути, но стоит тебе подняться на пару метров выше, как сила ветра ослабевает. И ты, как бы находишься над ним, возвышаясь над неким течением, которое гонит белоснежную массу у тебя под ногами, а сам горизонт практически чист, только подёрнут мутной дымкой, подсвеченной сверху желтым солнечным диском.

— Вижу! — внезапно доносится сверху голос Деда. — Вижу его!

И меня, внутри, что-то сразу же отпускает.

— Где? — кричу я.

Дед машет рукой вправо и, чуть вперёд.

— Да… там! Метров двести от нас! За тем бугром! Виднеется крыло! Сломанное! Торчит под углом. И хвост задран, но целый!

— Точно? — переспрашиваю я. — Не ошибся?

— Точно! — уверенно отвечает Дед. — У нас тут что, есть ещё Ил-14?

Я перевожу дух.

— Хорошо! — громко говорю я, так, чтобы слышали все. — Теперь идём туда. Шаг за шагом. Не отрываться от бечёвки! Дед, спускайся и вставай в строй. Валёк — за мной! Зорин — за ним. Кимчи — следом. Дед — замыкающий!

Механик осторожно спускается, скользя подошвами унт по льду. Он, чуть не теряет равновесие, но успевает вцепиться в наст рукой. Балансирует и встаёт на место.

— Готовы? — спрашиваю я.

— Готовы! — практически хором отвечают мне полярники.

— Пошли!

Теперь я иду ещё увереннее. Знаю, куда направить отряд, да и вывел я его практически точно к борту, будто знал маршрут заранее.

Но вот метель не собирается нас отпускать. Ветер снова усиливается, будто хочет с нами, за что-то поквитаться.

Снег хлещет в лицо, залепляет мне очки, забивается под маску.

Я щурюсь, почти закрываю глаза, ориентируясь больше на ощущение направления, и на то, как проваливаются ноги в наст.

Шаг.

Ещё один шаг.

И ещё.

Чем ближе мы подходим к самолёту, тем сильнее у меня щемит сердце.

«Кто там остался в живых, а кто нет? — думаю я. — После такого страшного удара без потерь точно не обошлось!»

Валёк идёт за мной, механически переставляя ноги. Зорин позади него дышит тяжело, хрипло, надсадно.

Слышу, как он кряхтит при каждом шаге. Как скрипят его унты в снегу. А ещё он тащит с собой свой чёртов дипломат! Явно нелёгкую вещицу! В нём точно есть, что-то особо ценное для Алтая!

Как бы после такого марш-броска у него не развилась горная болезнь с отёком лёгких! В этом случае человек задыхается, как бы тонет в скапливающейся в его собственных лёгочных тканях и альвеолах избыточной жидкости.

Такое состояние приводит к развитию тяжёлой дыхательной недостаточности и гипоксии — фатальному недостатку кислорода в органах и тканях, а затем, и к смерти.

Без срочной госпитализации спасти полярника будет невозможно. Я это знаю! Уже проходил…

Надеюсь, что в этот раз, нас пронесёт.

Кимчи идёт следом. Я чувствую, как бечёвка то ослабевает, то натягивается. Он, то отстаёт, проваливаясь глубже, то догоняет нас. Дед замыкает цепочку. Его дыхание слышно даже сквозь вой ветра, будто гудит мощный механизм.

— Ещё немного! — повторяю я, скорее себе, чем остальным. — Осталось пройти ещё метров сто!

Но эти сто метров растягиваются, как резина. Ветер будто специально замедляет нас. Толкает в грудь. Сбивает с ног, и заставляет пригибаться почти до земли.

И, вдруг, меня, что-то толкает изнутри.

Я вскидываю голову и кричу:

— Вот он!

Сквозь снежную завесу, метрах в пятидесяти от нас, возникает тёмный силуэт.

Сначала, это просто пятно. Затем, как из небытия, проступают очертания фюзеляжа.

Вижу сломанное крыло. Задранный хвост и разбитую правую часть кабины с утопленным в наст стеклянным фонарем. Ил-14 выглядит так будто по нему вдарили кувалдой.

Смятая обшивка. Лужа масла на снегу. Обломанное шасси.

— Дошли… — выдыхает Валёк.

— Да, — киваю я. — Справились!

Мы ускоряемся, насколько нам позволяют силы. Ноги скользят, проваливаются, но теперь мы уже не просто бредём сквозь метель, мы идём к цели! К разбитому самолёту. К тем, кто, может быть, ещё жив внутри.

Наконец, мы оказываемся рядом с бортом. Я останавливаюсь в нескольких шагах от фюзеляжа, оглядываюсь на ребят. Их лица в масках покрыты инеем. Наверняка обморозились. Глаза красные от ветра и напряжения.

— Так, — говорю я. — Кимчи! Проверь левый борт! Нет ли утечки топлива! Валёк, ты с ним! Алтай, — говорю я Зорину, — Дед! — мы идём к задней части. Нам нужно попытаться подняться внутрь!

Пока ребята выполняют мой приказ, я подхожу к носовой части Ил-14, провожу рукой по обледеневшему металлу.

Холодный. Мёртвый. Но внутри должна быть жизнь.