Красная Антарктида 1984-го. Часть 1. Изоляция - Ринат Равильевич Таштабанов

Каждый пройденный метр даётся нам с боем.

Ветер то бьёт в грудь, заставляя нас замедлиться. То резко меняет своё направление, и, будто тебя подгоняя, с силой пинает тебя в спину, едва не роняя на наст.

Иногда он закручивается вихрем и, тогда, снег поднимается снизу, и вьётся вокруг тебя, как смерч. Слепит глаза и забивается под одежду, проникая даже туда, где, как тебе кажется, всё наглухо застёгнуто и десять раз завязано.

В этот момент ты испытываешь реальную боль, словно тебе за шиворот закинули крапиву. Этот перемороженный лёд жалит кожу, вызывая настоящий термический ожог, как от прикосновения раскалённого железа.

В такие моменты ты останавливаешься и пытаешься отдышаться, чтобы, хоть немного, унять бешено стучащее сердце, которое, как тебе кажется, того гляди выскочит из груди и пустится в пляс по снежному насту.

Идём дальше. Как заведённые, с медленно раскручивающимся внутри наших тел часовым механизмом. Уже почти не разбирая дороги, которой здесь нет.

В этих условиях я больше доверяю своей чуйке и ощущению направления, чем глазам. И мне остаётся только надеяться, что она меня не подведёт, и я не уведу отряд прочь от самолета.

Если это произойдёт, то…

Я гоню эту мысль прочь.

Мы просто уйдём вглубь ледяного континента и, если буря не утихнет, да ещё без визуальных ориентиров, мы останемся там навсегда, и уже никогда не вернёмся на станцию.

Антарктида слишком обманчива. Расстояния здесь воспринимается совершенно по-другому, не так, как на Большой земле. Это место нужно чувствовать. Практически на уровне мистицизма, как шаман воспринимает мир, разделив его на этот — мир живых и тот — мир духов, так и ты должен безоговорочно доверять своим чувствам, а не слепо выполнять предписание инструкций.

— Ещё немного… — приказываю я сам себе. — Ещё сто метров! Ещё пятьдесят!

Но эти «немного» растягиваются в вечность.

Руки в перчатках почти потеряли чувствительность. Пальцы уже не сгибаются, а ног я уже давно не чувствую.

Хреново! Это — очень хреново!

Можно незаметно для себя обморозиться, да так, что конечности потом придётся ампутировать.

А раны тоже плохо зарастают в Антарктиде. Несмотря на практически абсолютную стерильность шестого континента. Ха! Здесь, даже микробы не приживаются!

Сказывается экстремальный холод и переохлаждение, что приводит к нарушению кровообращения, ухудшению обмена веществ и спазму сосудов.

Но это — полбеды!

КАЭшка, ещё недавно казавшаяся мне надёжной защитой, теперь превратилась в нечто подобное тяжёлому водолазному костюму прошлого века, который сковывает все движения.

Снег намёрз на ткань и заледенел и, при каждом движении, мне приходится ломать эту корку, работающую, как дополнительный груз.

Чёрт! Чем дальше, тем сложнее всё становится!

Внезапно, я ощущаю резкий рывок бечёвки.

Останавливаюсь и поворачиваюсь.

Вижу, что Валёк стоит, задерживая остальных. Он согнулся пополам, упёрся руками в колени, и тяжело дышит.

— Не могу… идти… дальше… — еле-еле выдавливает он, поднимая голову. — В груди… Всё жжёт… Прям, горит!

Ребята молчат. Только Зорин, по своему обыкновению, я прям это почувствовал, хочет ввернуть едкое словцо в своей манере, но я осекаю его взглядом.

Сейчас нам крик не поможет. И удар кулаком тоже. Тем более, что мы — отряд! Команда!

Я делаю два шага назад, и кладу руку Валере на плечо.

— Успокойся! — приказываю я ему, хотя сам едва справляюсь с одышкой. — Глубоко вдохни. — Медленно! Задержи дыхание на три секунды. Просто, — поясняю я, уловив вопрос в глаза парня, — медленно посчитай про себя: раз… два… три… Потом выдохни! И так, несколько раз! А затем… — я выдерживаю паузу, — иди! Шаг за шагом! Не смотри вперёд и по сторонам! Гляди только себе под ноги! Строго по моим следам! Договорились?

Парень кивает. Делает несколько глубоких вдохов и выдохов. Распрямляется и делает шаг вперёд.

Ещё один и ещё.

Справляется! Так держать! Пересилил себя!

Валера идёт за мной, как за поводырём. Не останавливается. И мы снова углубляемся в пургу, идя сквозь снег, пробиваясь через него, как сквозь встречный поток течения бурной реки.

***

Я упрямо веду отряд вперёд, но, с каждой минутой, моя уверенность в том, что мы идём в верном направлении, испаряется, как вода с перегретой сковороды.

По моим прикидкам, мы уже должны были выйти на Ил-14. Вроде бы мы никуда не отклонялись. Не сворачивали с маршрута, который я проложил у себя в голове. Но… Есть одно большое, НО. В такой хренотени, какая сейчас происходит вокруг нас, сам чёрт ногу сломит!

Видимость метра два-три, не больше. Дальше всё вокруг сливается в одну сплошную белую круговерть, и я не дам и ломаного гроша, что мы не сбились с пути.

Вот она моя — точка возврата. Вот только повернуть назад я уже не могу. Либо мы находим самолёт и возвращаемся. Либо становимся частью этого пейзажа в виде пяти хорошо промороженных трупов.

— Стоять! — рявкаю я, стараясь перекричать шум ветра.

Ребята тут же замирают за моей спиной, а бечёвка, связывающая нас, как пуповина, слегка провисает.

Я осматриваюсь. Кручу головой по сторонам. Отряд молчит.

Ребята явно догадались, что я пытаюсь понять, куда нам теперь идти дальше. Они мне доверили свои жизни, а я их завёл, незнамо куда. Но они мне верят! Моему опыту и чутью на Антарктиду. И, ни словом, ни делом, никак не показывают, что Акела мог и промахнуться!

— Дед, залезай-ка вон… на тот бугор! — я показываю рукой на пологий ледяной заструг слева от меня, высотой метра в два-три. — Ты у нас самый высокий, и у тебя больше шансов разглядеть самолёт!

Дед мне кивает. Отвязывает бечёвку и, отойдя от нас, начинает карабкаться вверх, идя по пологому насту, точно взбираясь на гору.

Он тяжело дышит. Каждый шаг даётся ему с огромным трудом. Его вес работает против него, заставляя проваливаться в снег глубже остальных. Но он упорно лезет вверх, цепляясь за неровности льда, и упираясь коленями в ледышки.

Мы же все стоим, сбившись в кучу, и прикрываем друг друга от ветра.

Зорин тяжело дышит, стараясь не показывать, что ему — новичку в Антарктиде, да ещё без акклиматизации, тяжело. Очень тяжело. Намного хуже, чем другим.

Его плечи вздымаются под обледеневшей КАЭшкой, и я понимаю, какой ценой ему дался этот переход.

Мы-то с ребятами — тёртые калачи! Уже давно привыкли к суровому