Красная Антарктида 1984-го. Часть 1. Изоляция - Ринат Равильевич Таштабанов

— Идёт! — кричит Кимчи. — Взлетает!

Ил-14 начинает разгон. Лыжи скользят по утрамбованному снегу. Двигатели ревут на полную мощность. Винты вращаются так быстро, что сливаются в одно размытое серое пятно.

Я знаю, что, сейчас, на кон поставлены жизни всего экипажа самолёта.

И, будто сам переношусь в его кабину, и смотрю на действия Бати со стороны, встав за его креслом, как призрак, или же, — как ангел-хранитель…

***

Кабина Ил-14. За минуту до взлёта.

Я словно стою за плечом Бати. Вижу всё его глазами, и чувствую то же, что и он.

Перед нами находится взлётная полоса.

Нерасчищенная.

Короткая.

Занесённая снегом. С буграми и ледяными застругами, торчащими, как зубы древнего чудовища.

Сбоку полосы мелькают фигуры моих товарищей. Они смотрят на самолёт, а рядом с ними валяется, как попало собранный груз.

Ну, хотя бы он не лежит на ВПП. И то хорошо!

Их силуэты в тяжёлых КАЭшках кажутся размытыми в мутной круговерти, точно они — призраки этого места.

Ветер бьёт в остекление кабины с такой силой, что кажется, ещё чуть‑чуть и оно треснет.

Снег хлещет по корпусу, будто пытается его проломить, чтобы мороз мог дорваться до вожделенной плоти.

От тяжелого запаха выхлопа двигателей начинает мутить.

Капли конденсата на стекле мгновенно замерзают, образуя тонкую корку льда.

В кабине всё вибрирует.

Приборные панели, штурвал, даже пол под ногами. За бортом только белая пелена, сквозь которую едва проступают очертания полосы. Видимость — метров пятьдесят, не больше.

Ил-14 медленно, предельно медленно заходит на разворот, максимально близко пройдя правой лыжей от перестылого снега.

Залезешь в него и, всё, амба! Может прихватить так, точно ты попал на песок, и, тогда, придётся это парировать, увеличивая тягу на одном из двигателей.

— Экипаж! — хрипло произносит Батя. — Внимание! К взлёту готовы? Докладывайте о готовности!

Его руки крепко держат штурвал. Перчатки он заранее снял, чтобы чувствовать малейшее движение самолёта. Пальцы побелели от напряжения. Вены на лбу вздулись, словно канаты, а на виске, едва заметно, пульсирует жилка.

— Штурман готов! — голос Ильи звучит напряжённо. Он впился взглядом в приборы. Лоб покрыт испариной. — Полоса визуально просматривается до 50 метров. Ветер боковой! Порывы до двадцати пяти метров в секунду! Сносит вправо! Температура, шестьдесят два градуса ниже нуля! Обледенение продолжается. Заструги прямо по курсу!

— Вижу! — Батя стискивает зубы так, что желваки ходят ходуном. — Обходим!

— Я — готов! — продолжает второй пилот. — Закрылки проверены! Управление отзывчиво. Тяга на малом газу стабильна!

— Евгений, следи за ней! — приказывает второму пилоту Батя. — Не дай скорости упасть!

— Бортмеханик готов! — подтверждает Тимофей. — Давление масла в норме. Температура правого двигателя плюс восемьдесят! В пределах нормы. Противообледенительная система включена!

— Радиостанция настроена на частоту «Южной»! — присоединяется к этой перекличке радист. — Внешняя связь устойчива!

— Павел, связь с базой — бросает Батя. — Крайний отсюда доклад! Передай: группу и груз высадили. Потерь нет! Готовимся к взлёту! Обледенение! Горючего до точки возврата на пять минут. Следующий сеанс, после выхода на обратный эшелон!

Радист быстро нажимает на тангенту:

— «Южная»! Я — борт 41707! Прием! Как слышите меня? Приём!

Шшш…

Раздаётся из наушников, и, сквозь помехи, треск и вой ветра доносится далёкий голос:

— Борт 41707! Слышу вас! Приём!

Павел, тут же отвечает, практически скороговоркой:

— Борт 41707! Группу и груз высадили! Все на месте! Начинаем взлёт! Полоса короткая! Состояние неудовлетворительное! Обледенение продолжается! Температура за бортом минус шестьдесят два! Повторяю, минус шестьдесят два! И постоянно падает! Топлива до точки возврата на пять минут. Следующий сеанс уже на эшелоне! Как поняли? Приём!

Секунда тишины в наушниках и раздаётся ответ:

— Борт 41707! Вас понял! Удачи! Конец связи!

— Ну, с Богом! — шепчет Батя. — Экипаж! На взлёт!

С этими словами Батя нажимает на кнопку звукового сигнала, встроенную в штурвал.

Снаружи раздаётся короткий гудок. Затем командир вдавливает кнопку до упора, и воздух на «Восточной» разрывается от долгого и протяжного:

УУУУ‑УУУ!

Точно он прощается с полярниками.

Их фигуры на полосе кажутся мне совсем крошечными и застывшими в ожидании, как перед прыжком в омут.

Валёк поднимает руку. То ли машет, то ли просто пытается удержать равновесие в этом вихре из снега и ветра.

Батя плавно добавляет газ.

Двигатели взвывают, срываясь с низких оборотов. Корпус самолёта содрогается, как живое существо, готовое к прыжку. Вибрация передаётся через штурвал в руки Бати. Долбит в позвоночник, и отдаётся в зубах.

Я чувствую всё это! Проживаю за него, даже находясь вне кабины! Здесь! На полосе! Под ударами стихии! И пропускаю через себя, будто я на самом деле внутри!

Ил-14 начинает свой разбег. Машина движется, с каким-то стоном, надрывом. Как бы нехотя. Будто самолёт тоже понимает, что у него только один шанс из тысячи оторваться от полосы.

Лыжи скребут по насту. Винты взметают вокруг снежную пыль, которая тут же облепляет фюзеляж и лобовое стекло.

— Закрылки на десять! — командует Батя.

Евгений тянет рычаг. Механизм скрипит, сопротивляется обледенению, но всё же поддаётся.

— Выдвинуты, — докладывает второй пилот.

— Илья, скорость? — спрашивает Батя у штурмана, не глядя на указатель, полностью сосредоточившись на пилотировании.

— Шестьдесят пять! Растёт медленно! Ветер боковой! Встречный! Снос продолжается!

— Мощность семьдесят! — не дожидаясь вопроса, докладывает бортмеханик. — Мало кислорода! Захлёбываются! Большего пока не выдают!

— Ничего! — цедит Батя. — Вытащат!

— Батя! — быстро говорит Евгений, глядя на то, как быстро приближается конец полосы. — Нам не хватит этой длины для разгона и набора 120 км/ч!

— Знаю! — рявкает командир. — Нам бы только передний лыжонок поднять, а там, пойдём по «целине», как трактор по полю! Докладывайте мне всё время!Евгений! Ты, не вмешивайся! Я пилотирую сам!

— Лады! — кивает второй пилот, и кабину, наперебой, заполняют голоса экипажа: штурмана, Евгения и бортинженера.

— Скорость семьдесят! Семьдесят пять! Растёт!

— Тяга в норме!

— Температура правого плюс восемьдесят пять! Левого плюс восемьдесят три! Давление масла в норме. Двигатели почти на максимуме!

— Хорошо, хорошо… — едва слышно говорит Батя, и, по его интонации, не понять, к кому он обращается. — Плавно… Плавно…

— Восемьдесят! Восемьдесят