Красная Антарктида 1984-го. Часть 1. Изоляция - Ринат Равильевич Таштабанов

— Закрылки пятнадцать! — приказывает Батя! — На ста километрах на двадцать! Евгений, не прозевай этот момент!

— Понял!

Я чувствую, как командир напрягается. Делает глубокий вдох, задерживает дыхание и, буквально срастается с Ил-14. Становится с ним одним целым.

Выдохнешь — уронишь борт, и тогда…

— Двигатели — семьдесят пять процентов мощности! Восемьдесят! Подхват! Вышли на полную! — докладывает бортмеханик. — Температура правого растет! Уже плюс сто пять! Обороты держит! Давление масла стабильное!

— До конца полосы триста, двести пятьдесят, двести метров! — добавляет штурман. — Заструги слева! Ветер боковой! Порывы двадцать пять! Усиливается!

— Скорость девяносто пять! Сто! — говорит второй пилот. — Закрылки двадцать! Точка принятия окончательного решения!

Глава 6. Экипаж

Атмосфера в кабине буквально наэлектризована от напряжения. В любую секунду всё готово бахнуть!

Мне всё это напоминает ту легендарную сцену со взлётом ТУ-154 из фильма 1979 года «Экипаж». Помните? Когда самолет разгонялся по взлётной полосе в горах, а за ним шёл грязевый поток с горящей нефтью. Остаётся только добавить драматическую музыку, щелчки тумблеров, мигание лампочек на приборной панели и рваные переговоры экипажа между собой.

Батя молчит. Он смотрит на набегающую на него полосу и пытается заглянуть за неё, чтобы увидеть, что там. В его глазах только холодная расчётливость, за которой скрывается плохо скрываемая тревога.

Обратной дороги уже нет. Если сейчас нажать на тормоз, то борт просто выскочит за пределы полосы, увязнет в рыхлом снегу, и оттуда его уже не вытащить.

Теперь, только вперёд!

— Экипаж, продолжаем взлёт! — упрямо произносит Батя.

— Сто пять! — отсчитывает штурман. — Сто десять! Держим направление! Снос влево! Держим!

Батя чуть подруливает, выравнивает курс самолёта.

— Евгений, добавь тяги! На полную! Быстро!

Второй пилот передвигает РУД вперёд.

Двигатели ревут ещё громче, и самолёт ускоряется, как пришпоренная лошадь.

— Сто восемнадцать!

— Ещё немного… — голос Бати звучит напряжённо. — Ещё чуть-чуть…

Я чувствую, как в груди у Бати сжимается сердце. Он отлично знает, что минимальная скорость отрыва от полосы для Ил-14 — сто двадцать километров в час. Ещё накинуть два километра, и нос самолёта должен начать уходить вверх.

Раньше нельзя! Хоть ты тресни! Иначе воздух просто не удержит эту тяжесть.

Полоса кончается. Впереди ямы, бугры и ледяные заструги. Они встают на пути, будто возникая из белой хмари, а на их поверхностях играют ослепительно яркие солнечные лучи, которые слепят глаза.

— Сто девятнадцать! — выкрикивает штурман. — Идём на грани!

Все существо Бати вопит: «Тяни! Давай! Тяни! Момент настал!»

Внутренняя струна натягивается до предела. До разрыва аорты.

Человеку безумно хочется чуть потянуть штурвал на себя, чтобы заставить самолёт приподнять нос, только бы уйти от летящей на тебя бескрайней антарктической пустыни. Но Батя заставляет себя этого не делать.

Если поведёшься на это, то всё! Твоя карта бита! Не взлетит!

— Конец полосы! — кричит штурман.

Батя не отвечает. Он управляет Ил-14 буквально кончиками пальцев, каким-то шестым чувством понимая, что передний лыжонок, едва-едва приподнявшись, уже проносится над снежными буграми и ледяными застругами.

Бух! Бух! Бух! Бух… бух… бух…

Удар следует за ударом, словно это ты получаешь их, а не Ил-14. Антарктида колотит по лыжам самолёта, будто не хочет его отпускать.

— Сто семнадцать! — кричит штурман.

Бух!

— Сто шестнадцать!

Каждый удар гасит скорость. Отбрасывает назад. Заставляет начинать всё сначала. Если металл не выдержит, и передняя стойка лопнет, то это — конец!

Бух… бух… бух… Бух… бух… бух…

Звук такой, словно кто-то лупит кувалдой по лыжам, и эти бухи отдают тебе по ногам, отзываясь ноющей болью и ломотой в костях.

— Сто пятнадцать! — надрывается штурман. — Падает!

В этот момент хочется рвануть штурвал на себя и уйти в небо. Только бы прервать эту пытку, которая разрывает твой мозг на тысячу частей и заставляет воображение рисовать сцену авиакатастрофы.

— Батя? — едва слышно спрашивает второй пилот, точно хочет убедиться, что окаменевший рядом с ним человек ещё живой.

Командир не отвечает. И он делает то, против чего восстаёт разум.

Он, приметив впереди небольшой прогал, более или менее свободный от застругов, буквально на доли миллиметра подаёт штурвал вперёд, чтобы, чуть уменьшить сопротивление набегающему потоку.

И Ил-14, будто почувствовав волю пилота, ускоряется, скользя своей тушей надо льдом и снегом. Лыжи прорезают наст, как раскалённый нож входит в масло.

— Сто восемнадцать! — выкрикивает штурман. — Сто девятнадцать!

— Держим! Держим направление! — хрипло командует Батя, не отрывая взгляда от пространства впереди. Его пальцы белеют на штурвале, а жилы на шее вздуваются.

— Сто двадцать!

Батя сразу же плавно тянет штурвал на себя, едва-едва, на грани ощущения борта.

Нос самолёта чуть приподнимается. Сначала неуверенно, но потом, всё решительнее. Машина словно пробует воздух на прочность, проверяет, готов ли он её удержать?

— Есть отрыв! — вставляет второй пилот.

Ил‑14, будто зависает на месте, а Батя, задержав дыхание, держит штурвал в одном положении, по сантиметрам карабкаясь вверх.

Винты молотят воздух. Двигатели ревут. Корпус дрожит, но самолёт идёт! Идёт! Чтоб его! Вопреки всему — снегу, морозу, и разряжённому воздуху, от которого захлёбываются моторы.

— Набираем! — радуется штурман. — Набираем! Братцы!

И, когда всем уже кажется, что можно выдохнуть, кабину заполняет крик второго пилота:

— Бугор слева! Заструг!

На Батя, ни Евгений так и не поняли, откуда он там взялся. Ещё мгновение назад им казалось, что впереди находится относительно чистый участок. А тут…

Преграда возникла, будто восстав из плоти Антарктиды, резко рванув навстречу борту.

Батя тянет штурвал на себя. Самолёт вздрагивает. Идёт вверх. Почти уклоняется от тянущегося к нему спрессованного снега, похожего на чудовищно деформированную руку.

Почти…

Левая лыжа под мотогондолой наезжает на заструг, как на трамплин.

Бух!

Удар!

Лыжа чиркает по застругу, сбивая с него ледяной «колпак». Это, мгновенно, меняет вектор приложения усилия.

Левое крыло сразу же уходит вверх, а правое резко ныряет вниз. И оно задевает своим кончиком снежный наст.

Бах!

Треск!

Грохот!

Ил-14 мгновенно теряет скорость. Корпус кренится. Винты продолжают вращаться, закручивая самолёт вокруг оси, где центром становится впившееся в снежный наст крыло, которое прорезает его, как плуг чернозём.

Вибрация сменяется судорожными рывками, которая бежит по всему фюзеляжу, будто пронзая его электрическим током.

Приборы мигают тревожными огнями и кабину заполняет писк тревоги.