Когда наступает тьма - Биа Стилл

Глава 18

В Зале Истины царила абсолютная белизна. Стены из полированного обсидиана не просто отражали свет, они усиливали его, превращая каждое мгновение в бесконечную пытку для глаз. Раньше для Амерана этот зал был символом триумфа Света над Тьмой, но сейчас, вися на цепях, он понимал, что никакой это не триумф. Это обычная стерильная пустота, в которой нечем дышать.

Его тело было разбито, но разум оставался крепостью, в которую Илиас до сих пор не смог пробиться. Раны на груди, заботливо зашитые Саяной, пульсировали отравляющей болью. Инквизиторы щедро втирали в них освященную соль, пытаясь выжечь скверну. Каждый вздох давался с хрустом в сломанных ребрах, но Амеран не позволял себе ни единого стона. В Ордене его учили, что боль — это лишь информация, которую нужно уметь игнорировать. И он игнорировал её, концентрируясь на холодном, кристальном осознании своего падения.

Он не считал себя предателем. Он считал себя прозревшим. И это прозрение весило больше, чем кандалы на его запястьях.

Дверь разошлась с тихим шорохом. Илиас вошел в зал медленно, его шаги чеканили ритм, который Амеран узнал бы из тысячи. Магистр остановился напротив, заложив руки за спину. В его облике не было и следа ночной усталости. Как и до этого он был безупречен, как мраморное изваяние.

— Ты всё еще молчишь, Амеран, — произнес это Илиас почти с восхищением. — Твое упрямство всегда было твоей лучшей чертой. Но сейчас оно выглядит как патология. Ты ведь понимаешь, что завтра на рассвете тебя выведут на Световую площадь? Мы объявим тебя павшим в бою, а твое тело, — брезгливо коснулся он окровавленного плеча Амерана, — предадим очистительному огню как оскверненный сосуд.

Амеран посмотрел на него. Сквозь спутанные, пропитанные солью волосы его сухие и лишенные страха глаза впились в лицо Магистра.

— Ты всегда любил театральные постановки, Илиас, — голос Амерана был хриплым, но в нем не было трепета. — Тебе мало просто убить человека. Тебе нужно убить саму память о нем, превратив её в удобный параграф устава.

Илиас чуть прищурился, и в его ледяных глазах промелькнула искра подлинного гнева.

— Я спасаю Орден от твоего позора. Ты офицер элитной разведки. Ты ел за столом Магистров. И ты позволил нечисти коснуться твоей плоти не мечом, а бинтами. Ты пил из её рук, Амеран. Ты знал её имя. Это не просто слабость. Это гниль, которая может заразить других.

— Гниль — это то, во что ты превратил Люминос, — отрезал Амеран. Он дернулся в кандалах, и руны Очищения на металле вспыхнули, прошивая его тело разрядами тока. Он лишь сильнее сжал челюсти, переждав вспышку. — Ты так боишься теней, что готов выжечь глаза всему миру. Ты искал монстров в подвалах Эль-Дара, но пропустил самого главного. Он сейчас стоит передо мной в белом плаще.

Илиас подошел к Амерану вплотную. Его дыхание пахнуло в лицо ладаном, приторным, удушающим запахом Цитадели.

— Твоя бравада ничего не стоит. Завтра толпа увидит не героя, а предателя. Мы скажем, что вампирша одурманила тебя магией крови. Что ты стал её марионеткой. Люди поверят, Амеран. Они всегда верят в то, что делает их сон спокойнее. А девчонку мы найдем. Мы вывернем Эль-Дар наизнанку, зальем коллекторы святым маслом и выкурим её, как крысу.

Амеран выдавил из себя кровавую улыбку.

— Ищи, Илиас. Ищи. Но помни, как однажды ты сам научил меня, что раненый зверь — самый опасный. Ты забрал у неё всё: дом, надежду, тихую жизнь. Ты создал врага, который не подчиняется твоим правилам. Она не придет сдаваться. Она придет за твоей головой. И когда это случится, твои Вершители поймут, что Свет не защищает от ярости того, кому нечего терять.

Илиас наотмашь ударил Амерана по лицу закованной в сталь перчаткой. Голова Амерана дернулась, изо рта брызнула кровь, но он не отвел взгляда. Он смотрел на Магистра с тем же ледяным спокойствием, с которым когда-то смотрел на смерть в подземельях Горха.

— Завтра ты сгоришь, — прошипел Илиас. Его лицо впервые исказилось в гримасе фанатичной злобы. — А твоя человечная нечисть будет гнить в Соляных ямах вместе со старухой-пособницей. Я лично прослежу, чтобы их агония длилась неделями.

— Ты уже проиграл, — тихо, но отчетливо произнес Амеран. — Ты можешь сжечь мое тело, но ты не сможешь вернуть мне веру в твою ложь. Я умираю свободным человеком. А ты остаешься рабом своего страха.

Илиас резко развернулся и вышел, громыхнув дверью. Белизна зала снова сомкнулась вокруг Амерана, давящая и ослепительная.

Он остался один. Кандалы тянули плечи, раны горели, а впереди его ждала только казнь. Но Амеран не звал на помощь. Он не молился и не надеялся на чудо. Он был воином и знал цену своего выбора. Если Саяна была умна (а она была умна, он это знал точно!), то она уйдет из города. Она исчезнет, затеряется в тенях диких земель, чтобы однажды вернуться и закончить то, что началось в ту ночь в подворотне.

«Живи, Саяна», — подумал он, закрывая глаза. — «Просто живи. Не ради меня. Ради правды, которую они так боятся».

Он висел в тишине сверкающего ада, несломленный и гордый. Орден мог забрать его жизнь, его имя и его честь, но они не могли забрать то холодное спокойствие, с которым он теперь ждал рассвета. Это был его последний бой, и он намерен был выиграть его, не проронив ни единой просьбы о пощаде.

Глава 19

Над трущобами Эль-Дара витал сладковатый запах паленого мяса и горелой синтетики. Гул броневиков Ордена не стихал ни на минуту, а их белые лучи прожекторов шарили по подворотням, как щупальца гигантского светящегося спрута. Бритва смотрел на всё это сквозь узкую щель в заколоченном окне своего убежища. Его лицо, обычно бледное, казалось теперь серым, а шрам на щеке багровел, пульсируя от ярости.

В подвале депо царило уныние, переходящее в панику. От его некогда грозной стаи осталась едва ли треть. Повсюду на грязных матрасах лежали раненые, их стоны тонули в шипении старых труб. Варгас, с обгоревшей половиной лица и рукой, которую теперь пришлось ампутировать по локоть, сидел в углу, тупо глядя в одну точку. Вчерашняя попытка напасть на Вершителей превратилась в бойню. Рыцари Илиаса просто выкосили бандитов из лучевых винтовок, даже не замедляя шага.

— Сколько? — голос Бритвы прозвучал в тишине подвала, как щелчок затвора.

— Двенадцать двухсотых, босс, — хрипло