Для тебя бессмертный - Сим Симович

Томас поднимает руку. Толпа затихает.

— Братья! — голос священника хриплый, сорванный, но мощный. Он не говорит, он лает. — Сегодня, в этой грязи, в этой дыре, родился Бог! Не во дворце! Не в шелках! В хлеву! Среди дерьма и соломы! Как мы!

Толпа выдыхает. Слова падают в души, как искры в сухую траву.

— Он пришел страдать! — продолжает Томас, размахивая кадилом. Дым ладана густыми клубами плывет над головами. — И мы страдаем! Мы мерзнем! Мы голодаем! Мы убиваем! Но это путь! Путь к свету через кишки и кровь!

Экстаз нарастает. Женщины (прачки и маркитантки) начинают рыдать. Рыцари опускают головы.

— Кто без греха? — орет Томас, глядя в темноту безумными глазами. — Нет таких! Все мы убийцы! Но Крест отмоет! Кровь Христа отмоет кровь на ваших руках! Пейте! Ибо это Кровь Нового Завета!

Он поднимает чашу.

Солдаты падают на колени. Тысячи коленей вминаются в сицилийскую грязь. Лязг доспехов. Шорох одежды.

— Corpus Christi!

Виктор остается стоять.

Он не может опуститься на колени. Ноги не сгибаются. Внутри нет пружины веры, которая заставила бы склонить голову перед деревянным символом и пьяным стариком.

Он смотрит на отца Томаса.

Священник замечает это. Взгляд водянистых глаз пересекается с взглядом Виктора.

Секунда контакта.

Томас видит возвышающуюся фигуру в медвежьей шкуре. Видит глаза, светящиеся в темноте как у волка.

Рука священника с чашей дрожит. Вино выплескивается, красной каплей падает на белый алтарный покров. Как кровь на снег.

Томас отводит взгляд. Страх. Он узнал. Или почувствовал. В этом человеке нет Бога. В нем есть что-то другое. Древнее. То, что церковь пыталась выжечь веками, но что всегда возвращается с войной.

Месса продолжается.

Пение. Тысячи глоток, грубых, прокуренных, простуженных, пытаются вывести «Gloria in excelsis Deo». Получается жутко. Низкий, вибрирующий гул, от которого дрожит земля. Это не ангельский хор. Это рев стаи, призывающей удачу в охоте.

Виктор поднимает голову к небу.

Над лагерем, над дымом костров и вулкана, разверзлась бездна. Ветер разогнал тучи.

Луна.

Полная, холодная, мертвенно-бледная. Она висит прямо над Этной. Ее свет заливает склон вулкана, превращая черный пепел в серебро.

Облака плывут быстро, гонимые штормовым ветром на высоте. Рваные, темные клочья. Они меняют форму, складываясь в причудливые фигуры.

Виктору не нужно воображение. Его мозг, лишенный фильтров цивилизации, видит паттерны.

Тень облака накрывает луну.

Очертания меняются.

Вот широкий плащ, развевающийся по небу. Вот шляпа с широкими полями, надвинутая на лоб.

Вот глаз. Один. Горящий лунным светом, в то время как второй скрыт тенью.

И копье. Длинная, тонкая полоса облака, пронзающая небосвод.

Один.

Старый Отец. Бог Висельников. Бог Ярости.

Он здесь. Не в золотом кресте на алтаре. Не в пьяных проповедях. Он в холоде ветра. В стали мечей. В предвкушении резни.

Виктор чувствует, как руны на руках начинают гореть. Не просто тепло, а жар. Ансуз. Руна Бога. Руна Слова.

В голове всплывает звук. Не голос, а вибрация. Стук копыт восьминогого коня по небесной тверди. Карканье воронов.

Хугин и Мунин. Мысль и Память.

Память о Вальхалле. О пиршественном зале, где мясо никогда не кончается, а вино льется из вымени козы Хейдрун. Где раны заживают к вечеру, чтобы утром снова вступить в бой.

Разве это не то же самое, что здесь?

Армия. Бесконечная война. Раны, которые заживают (у него). Вино и мясо (когда повезет).

Земля — это и есть Вальхалла. Только здесь боль настоящая. И смерть иногда окончательная.

— Ты видишь? — шепот рядом.

Виктор опускает взгляд.

Жан дергает его за край плаща. Лицо оруженосца мокрое от слез.

— Что? — голос Виктора звучит глухо, как из бочки.

— Ангелов… Отец Томас говорит, ангелы поют. Ты видишь их?

Виктор снова смотрит на небо.

Силуэт Одноглазого распадается. Ветер рвет облака в клочья. Остается только холодная луна и дым вулкана.

— Нет, — отвечает Виктор. — Я вижу дым.

— А я слышу… — Жан закрывает глаза, улыбаясь блаженной, глупой улыбкой. — Они обещают, что мы вернемся домой.

Виктор не разрушает иллюзию. Вера — это щит. Слабым нужен щит. Сильным нужен меч.

Месса заканчивается.

Томас благословляет толпу размашистым крестным знамением.

— Идите с миром! И готовьте мечи, ибо дьявол не дремлет!

Толпа начинает расходиться. Люди обнимаются. Враги на один вечер становятся братьями. Француз протягивает флягу англичанину. Нормандец хлопает по плечу гасконца.

«Мир на земле и в человецех благоволение».

Ложь. Завтра они снова будут грызть глотки за кусок хлеба.

Виктор поворачивается, чтобы уйти. Ему здесь тесно. Запах ладана вызывает тошноту. Ему нужен чистый воздух.

— Стой, сын мой.

Рука ложится на плечо. Рука тяжелая, но дрожащая.

Отец Томас.

Священник спустился с помоста. Он стоит рядом, дыша перегаром и чесноком. Вблизи видно, насколько он стар и разрушен. Глаза красные, но взгляд цепкий.

— Ты не молился, — говорит Томас. Не обвинение. Констатация.

Виктор смотрит на руку священника на своем плече. Медвежий мех под пальцами Томаса кажется черным.

— Я охранял, — ответ ровный.

— Охранял кого? — Томас щурится. — Свою душу? Или нас от дьявола?

Священник наклоняется ближе.

— Я видел тебя, —