Иной путь хищника - Анатолий

и на солнце — отливала так, будто её посыпали золотой пудрой. Уши — большие, круглые, как у лисы. Хвост тоже похож — длинный, пушистый, с белым кончиком, и кончик чуть светился. Бледно-голубым, как свечение ледяной палочки. Существо сидело, жмурилось на солнце и вылизывало лапу. По-кошачьи. Так.

«Это… что это? — Книзл? Да не… Это вроде другой фэндом. Вдох-выдох. Магическая кошка. В Камар-Тадже живёт магическая кошка. Конечно, она тут живёт. Где ей ещё быть?»

Существо открыло глаза — жёлтые, яркие, с вертикальным зрачком — и посмотрело прямо на него. Прямо в окно. Второй этаж, и оно посмотрело прямо на него. Животных он любил, и кошки не были исключением, а тут такое чудо-юдо. Георгий почувствовал, как настроение поднимается, потянулся к окну и заулыбался. Впервые за пять лет по-настоящему, губами и глазами.

Существо моргнуло, зевнуло — и ушло. Как будто показало: «Видел? Хорошо. До свидания.»

Тэо ушёл и вернулся через час с едой. Он принёс её на подносе, как в гостинице: рис, овощи, что-то вроде лепёшки, чай в глиняном чайнике. Поставил на стол, сел напротив. Как радушный хозяин над гостями. Чай был зелёный, горький, непривычный после воды из каменных труб. Но после первого глотка Дакен почувствовал: тяжесть в костях чуть отступила. Будто кто-то приоткрыл окно в душной комнате. Георгий внутри подумал: «Энергопроводящие компоненты в воде? Или травы?» — а плевать. Вкусно, чуть горчит, но приятно. В лагере еда была топливом. Здесь — впервые за пять лет — еда была едой.

Рис был сварен с травой, которой Дакен не знал, и от неё шло лёгкое покалывание на языке, как от мяты, только глубже, в горле. Лепёшка — тёплая, чуть солёная, с запахом, который заставил Итсу закрыть глаза на секунду. Кай видел: она тоже чувствует. Тоже пробует. Тоже — впервые за одиннадцать лет — ест, а не заправляется.

Тэо смотрел на них. Мальчик поймал его взгляд на себе и прочитал в нём — сочувствие. Тихое, без слезы и без жалости. Так смотрят на детей, которых нашли после войны: тех, что слишком быстро повзрослели, потому что детство было роскошью, которую никто им не предоставил. Тэо видел его именно так.

Это было странно приятно. Не жалость — жалость злит. Понимание. Тэо смотрел на него и как будто говорил: «Я знаю, что ты прошёл. Я знаю, что ты не ребёнок. Я знаю, что ты не виноват в этом.»

— Главу нашего ордена называют Древней. Её сейчас нет, — сказал Тэо, наливая чай. — Оставила дела. Усмиряет кое-кого в другом измерении. Вернётся через неделю, может, две. Может, больше. С ней всегда трудно предсказать.

— Кто за главного? — спросил мальчик. Голос был хриплым: он мало разговаривал в своей жизни, и связки с трудом работали. Слова выходили неровно, будто криво нарезанные шестерёнки.

Тэо посмотрел на него — и в его глазах мелькнуло что-то тёплое и живое, как искра. Не удивление. Скорее — узнавание. Он уже видел таких. Дети, которые спрашивают «кто за главного», а не «а когда вернётся». Дети, которые пропустили детство и пришли сразу в взрослость, без упаковки и инструкции.

— Карл Мордо, — ответил Тэо. — Старший ученик. Но решения по беженцам — это не его уровень. Пока Древней нет, я могу предложить вам гостеприимство. Еда, крыша, обучение базовому контролю энергии — если хотите. Но всё остальное — когда она вернётся.

— Обучение? — Георгий поднял бровь.

Тэо улыбнулся. Не полуулыбкой — открыто, и от этой улыбки в комнате стало как будто на два градуса теплее. «Чёрт, — подумал Георгий, — он же улыбается, и мне становится теплее. Буквально. Это либо магия, либо мужик настолько харизматичен, что атмосфера подстраивается. Оба варианта — ок.»

— Обучение, — кивнул Тэо. — Камар-Тадж не учит боевым искусствам. Мы работаем с реальностью — с её структурой, её изгибами, её правилами. Энергия — это инструмент. Тело — проводник. Я не обещаю, что вы научитесь открывать порталы за два месяца. Но я обещаю, что научитесь чувствовать то, что уже в вас есть.

Кай кивнул. Взял чашку. Пил и думал.

О времени.

Время — единственный ресурс, который нельзя пополнить. Можно найти деньги, оружие, союзников. Время — только потратить. И каждый день в Камар-Тадже — это день, когда Рука не знает, где они. Пока не знает.

Мураками наверняка уже раскидал свои сети, у него были ресурсы: ниндзя, магия Зверя, сеть агентов по всему миру. У него же лишь он сам, его мать, которую нужно лечить, да маг, который сам только из плена. Деталей на верстаке было мало. Нужно больше.

После полудня он тренировался во дворе. Отжимания, приседания, работа с шестом — не ради показухи, а чтобы сбросить то напряжение, которое копилось в теле, как статическое электричество. В лагере любое лишнее движение каралось, здесь же можно было двигаться свободно, и тело не знало, что делать с этой свободой: гудело, дёргалось, требовало нагрузки. Он работал до тех пор, пока мышцы не начинали гореть ровно, без срывов, — тогда внутри становилось тише.

Тренируясь, он видел двор. И двор видел его.

Та самая седая женщина в тёмно-красном — она вышла снова, с горячим чайником, и села на скамью у стены. Пила, глядя в никуда. Потом — спокойно, как дышит — подняла руку, и пустая чашка из её ладони поплыла. Медленно, по дуге, в сторону кухни. Чашка плыла, как на ниточке, покачивалась, и от неё шёл тонкий золотистый след, как от искры. Георгий проследил взглядом: чашка долетела до двери кухни, нырнула внутрь. Через секунду — вылетела обратно, полная, парящая по той же дуге, и мягко села в ладонь женщины. Она сделала глоток.

А паренёк искал на траве упавшую челюсть…

«Телекинез! — Георгий внутри заорал, подпрыгнул и захлопал в ладоши, но мысленно, потому что тело продолжало отжиматься. — Чашки! Левитирующие чашки! Боже, я в Камар-Тадже, и тут люди пьют чай телекинезом! Это… это лучше, чем я думал. Это лучше, чем фильмы. Это…»

Он улыбался. Мышцы горели, пот катился, и он улыбался, отжимаясь, потому что впервые за пять лет мир вокруг был не стеной, а окном.

В другом углу двора двое учеников