Узоры тьмы - Кэри Томас

души был честолюбив и хотел чего-то большего, нежели тихая жизнь книжника. Как отчаянно она любила малышку, которую держала на руках. Как сильно они любили друг друга. Какой была бы она, Анна, если бы ничего этого не случилось. Без глубоких шрамов и пустоты в душе, свободнее и легче, потому что росла бы с уверенностью, что они всегда рядом. С таким количеством любви в душе, что ее невозможно было бы вместить внутри. Она чувствовала будущее, полное возможностей, которые никогда даже не приходили ей в голову.

– Пожалуйста, будь осторожна, – сказала мама.

Она тоже плакала.

– Я люблю вас обоих, – отозвалась Анна, и все то, что копилось у нее в сердце, хлынуло наружу, весь тот свет, который она так долго таила внутри себя. – И Эффи тоже. У нас с ней все будет в порядке. Мы со всем справимся.

– Я знаю, что справитесь. – Мари кивнула, сильная и уверенная. – И мы вас тоже любим. Навсегда.

Один шаг за другим…

Но уйти от них оказалось сложнее всего того, что Анне приходилось до сих пор делать в жизни. Она развернулась и пошла обратно в дом, испытывая отчаянное желание обернуться, но зная, что этого делать нельзя.

В доме было темно. Это был больше не их дом. Впереди замаячила лестница… лестница, по которой она поднималась каждую ночь в своих снах. Она знала, что было дальше в сказке: девушка предстала перед самой матушкой Метелицей, Богиней Хада, Королевой тьмы и страха.

Анна уже знала, кто ждет ее там. Кто ждал ее весь этот год.

По ступеням гуляла вьюга, откуда-то сверху эхом доносились крики воронов. Анна собралась с мужеством. Если бы она могла что-то чувствовать, то сердце у нее сейчас колотилось бы, грозя выскочить из груди, но пути назад уже не было. Она зашагала по ступенькам наверх.

Лестница закручивалась тугой спиралью, уходя все выше и выше.

Выше и выше, круг за кругом, в точности как в ее снах.

Холоднее и холоднее.

Снег все гуще.

Крики воронов.

Держаться за стены и за себя.

Анна Эверделл.

Анна Эверделл.

Все вверх и вверх, а потом…

Дверь. Дверь в комнату на верхнем этаже.

Анна чувствовала их – секреты, которые скрывала эта комната, тайны за семью замками, деяния настолько темные, что оставляли некрасивые пятна на века. Ей не хотелось открывать ее, но дверь была уже открыта. Она все это время была открыта. Анна протянула палец и распахнула ее. Потом переступила через порог – и мир сложился, как оригами.

Анна лежала на спине в кромешной темноте. Она попыталась сесть, но ударилась головой о какую-то стену. Она расставила руки, и они наткнулись на что-то мягкое и бархатистое. Анна поняла, где находится. Она уже видела все это во сне, только теперь это был не сон.

Гроб.

– Добро пожаловать домой, дитя мое.

Анна почувствовала, как костяные тетины руки обвивают ее снизу, и завизжала так громко, что задрожал весь Хад.

– Ранняя пташка ловит букашку, а ранняя букашка сбегает от пташки.

Тетя с треском разорвала нитку где-то у нее над ухом.

Они снова были в их старой гостиной. За окнами темно. Комната мрачная, как воспоминания о ней. Тетя в своем кресле. Анна на диване с вышивкой в руках. Это занятие было настолько знакомым, что Анна не обратила на него никакого внимания, зато была потрясена при виде того, что она вышивала: это были письмена языка мертвых.

– Будь внимательна, дитя.

Тетя щелкнула языком, и иголка воткнулась Анне в палец.

Она не почувствовала боли: для этого прокол был слишком глубоким. У нее на глазах капелька крови начала расползаться по ткани, пока полностью ее не покрыла. Анна еще некоторое время продолжала вышивать. Старые привычки не так-то просто искоренить. Нет. Она проделала слишком большой путь, чтобы повернуть назад. Она подняла голову.

– Не знаю, почему ты так на меня смотришь. – Тетины глаза превратились в щелочки. – Ты это заслужила. Ты все это заслужила.

Анна почувствовала, как на нее накатывает горячая волна стыда, но она больше не была той девочкой, она не собиралась впускать эту волну внутрь. Она бросила иголку на пол. Потом взяла материю и голыми руками разорвала на части. Тетины губы побелели, на и без того уже напряженном лице отразилась ярость.

– Ты что творишь?!

– Ухожу, – заявила Анна, но едва она попыталась подняться, как почувствовала по всему телу уколы. Она опустила глаза и увидела, что ее плоть пронизывают десятки нитей. Комната превратилась в паутину: нити проходили сквозь стену, сквозь вышивки у них за спиной, сквозь потолок и ковер, сквозь нее саму. Каждая часть ее тела была пронизана нитями, в точности как в ее кошмарных снах. Анна рванула руку, но она лишь бессильно потянула за нить.

Тетя рассмеялась резким дробным смехом:

– Ты в самом деле думала, что это будет так просто?

– Отпусти меня! – с бесплодной яростью в голосе выдохнула Анна.

Тук. Тук. Тук. Где-то застучал метроном.

– Я не могу. Ты же знаешь. Я никогда не отпущу тебя, Анна.

Анна попыталась покачать головой, но нити не пускали.

Нет… нет… отпусти меня, пожалуйста…

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, – передразнила ее тетя. – Ты не можешь сбежать от меня. Мы с тобой слишком похожи.

– Во мне нет ни капли от тебя, – прорычала Анна.

– Ты так в этом уверена?

Теперь они находились в комнате на верхнем этаже. Анна поняла, что на самом деле никогда из нее и не выходила.

Она лежала на кровати, по-прежнему надежно удерживаемая на месте нитями. В изножье стояла тетя и смотрела на нее с высоты своего роста. Ее рыжие волосы были распущены.

– Ну разве я не была права? Разве тьма не надвигается на нас? Разве тени не сползаются? Разве костры не горят? В воздухе уже тянет дымом.

Никогда еще тетя не выглядела более живой.

Анна ощущала запах, о котором та говорила. Он пятнал темноту Хада. Она посмотрела на тетю:

– Ты была права, тетя, как и всегда, но ты не могла ошибаться сильнее. Ты вырастила меня в убеждении, что мир состоит из страха, но это не так. Это был твой страх, не мой.

Тетя пренебрежительно засмеялась:

– Это не я создала все эти опасности. Я всего лишь пыталась защитить тебя от них.

– Все мое детство я задыхалась! Чувствовала себя в ловушке! Связанной! – процедила Анна. – Но теперь я понимаю. – Она прекратила сопротивляться. – Теперь я понимаю, что твои удушающие узлы были не чем иным, как вывернутой наизнанку любовью. Ты не