"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

Фаю стоило неимоверных усилий провернуть собственные мысли так, чтобы понять: это не ответ на задаваемый им самому себе вопрос. Слова Дина, возможно, относятся вообще к другому человеку. Фай едва удержался, чтобы не ляпнуть чего-нибудь эгоистического и тем не выдать себя. Он не хотел, чтобы Дин видел его переживания.

Дин, как ни странно, повел себя, будто той сцены на подоконнике арданского посольства между ними не было вовсе. Он продолжил:

– Зачем сюда так рвался ваш отставленный от дел полковник? Что ему от государя было нужно?

– Он должен был его убить, – мрачно отвечал Фай.

– И что же вместо этого между ними произошло?

– Дин, ты меня спрашиваешь? – возмутился Фай. – Ты вспомни, вспомни! Я на колени перед тобой вставал чтоб ты пошел и узнал, что между ними произошло. А ты? Ты меня предал.

– Я поздно понял, что надо было тебя слушать, – сдержанно произнес Дин. – Ну, узнал ворону, как в рот влетела. Виноват. Извини.

Всю дорогу дальше Фай молчал.

Глава 12

* * *

Здание бывшей управы было старым и прочным, сложенным из унылого серого камня, распространенного здесь повсюду. Оно твердо противостояло любым попыткам внутренних обитателей нанести ему ущерб. От их примитивного вандализма пострадали лишь крашеные красным лаком парадные резные двери, крыльцо на витых столбах и тростниковые ставни по фасадной стороне. В комнатах, выходящих во внутренний дворик, поселился генералитет и прочее руководство союзной повстанческой армии, поэтому за порчу ставень или неприличные подписи под окнами там пришлось бы отвечать по законам военного времени – головой. Сам лагерь внутреннего войска, а так же савров, наемников-энленцев и таргов-перебежчиков располагался севернее, за рощей масличных и тутовых деревьев, которые плохо росли в каменистой почве и из-за постоянных перемещений конных отрядов были в начале летнего года не зелеными, как им полагалось, а бело-сизыми от пыли.

“Идите, ждите, – махнул бархатным рукавом князь Внутренней Области, указывая на галерею управы, где раньше, при имперском правлении, просители ожидали приема у чиновников. – Кир Иуркар приедет, как только завершит свои дела в лагере. Если он позволит вам говорить завтра на военном совете, и я возражать не стану”. И отвернулся. Рукава на его кафтане были подшиты по прошлогодней столичной моде, а сам кафтан потерт на локтях и не очень аккуратно заштопан на правом плече возле ворота. Лал после столичного блеска и роскоши с удивлением отмечал подобные мелочи. Многим вещам здесь приходилось искать объяснение. Для некоторых объяснения так и не находились. Лал легким кивком поблагодарил за совет и направился в указанном направлении. Сквозь взгляды, встречавшие его по пути, идти приходилось, словно пробиваясь сквозь толпу, хотя никто не вставал у него на дороге. Только смотрели.

На галерее было пусто и грязно. Пусто – сейчас. Грязно, вероятно, с того дня, когда управу брали штурмом около двух месяцев назад. Сколько придется ждать саврского вождя, последнего из командующих сборным войском, Лал не знал. Как не знал того, почему война ведется первобытными методами. Как не узнал до сих пор, кто такой император Тарген Тау Тарсис. Почему он не уладит конфликт и не наведет порядок теми методами, которыми расправился с орбитальными станциями Верхнего Тай. Государь Аджаннар мог уничтожить или переместить за тысячу парсек луну Алиллат, и не мог прижать к ногтю самоуверенного князька в штопаном кафтане. Или не хотел. Или брезговал. Или не разменивался на мелочи. Или ему не жалко было потерять половину страны. Возможно, таков был его план. Неизвестно. Но, раз уж правила игры приняты всеми остальными, и Лал согласен их принять. Даже если против него снова сыграют нечестно, он будет согласен. Так еще легче. Когда нет чувства ответственности, не может быть и чувства вины.

У самого Лала никакого плана не было. После бегства из таргского лагеря он еще не успел притормозить, и пока что обстоятельства помогали ему – они услужливо вели вперед и послушно ложились под ноги. Вечно так продолжаться не могло. Линию поведения следовало продумывать, чтобы какая-нибудь запятая снова случайно не превратилась в точку, и все сначала не пришлось бы начинать еще раз, и еще раз, и еще.

Пройдя по галерее до входа во внутренние покои, роль которых играл бывший архив с имперскими указами, Лал остановился возле арочного окна. Стекол в этих окнах не было, только связанные из тростника ставни – там, где уцелели. На этом окне не было и ставень. Лал смахнул на пол тростниковые ошметки, влез на широкий подоконник с ногами, сел там боком, прислонился спиной к стене и стал глядеть на нагретую солнцем площадь перед управой, на колодец и коновязь. Вдали бил барабан и музыканты пиликали на простеньких инструментах незамысловатую мелодию.

Долго в его жизни ничего не происходило, думал он. А события случались только тогда, когда он сам шел им навстречу и приглашал в свою жизнь, открывая перед ними двери. Когда торопился действовать, хватался за возможности, доказывал другим и себе, что многое может и кое-что значит. Иначе не получалось. Иначе изменений не происходило бы тысячелетиями. Был ли в этом насильном продвижении смысл, Лал сейчас не знал. И в выборе был не уверен: черное или белое? Плохое или хорошее? Назад или вперед? Что он делал и что сделал? Пользу принес или вред?.. Линия жизни была дискретна, происходило перманентное противопоставление: непрерывный поток сознания против четкого причинно-следственного мышления, сумасшедший полет навстречу неизвестности против выверенной и выстроенной рациональной позиции. Из-за этих перепадов он всю жизнь сомневался. В том числе, во многом из того, что считалось в цивилизованном обществе непреложными законами. Ему говорили: у человека есть долг. А ему казалось, у человека есть предназначение. И еще ему казалось, что свое предназначение он уже исполнил. Плохо ли, хорошо ли, но в точности так, как велела судьба. На чем и кончился не только смысл его движения по жизни, но и всякие поиски этого смысла. И теперь – пустота, в которой как ни спеши, как ни рвись, цепляйся хоть ногтями и зубами, ничего не сдвинешь с места. Все равно, что пытаться дотянуться с земли до неба. В прежней жизни небо было близко. Он сам был небо. А где он сейчас? Все происходящее после – лишь иллюзия жизни. Нужны были доказательства. Доказательства того, что он до сих пор действительно жив. Но привлекать ли для нахождения доказательств