Дубликат - Леонид Жилеев

Действительно, на столе рядом лежали букет ромашек и чистый бланк библиотечного формуляра.

— Женечка, я умываться. Тебя подождать?

— Н-нет. Ты иди, я попозже.

А как только Мику ушла, Женя начала рвать этот формуляр. Пополам, потом ещё пополам, потом ещё, пока хватало сил в пальцах. Хотела выкинуть букет, но остановилась: цветы ни в чём не были виноваты. Поэтому в пустую молочную бутылку была налита вода и цветы заняли место на столе.

«Сейчас приду в библиотеку, а там ещё один букет. А после обеда или после ужина — записка, приглашение на свидание. А вечером вместо свидания будут всеобщие смех и веселье над одиноко сидящей Женей, ждущей непонятно чего».

Женя подошла к открытой дверце шкафа и посмотрела на себя в зеркало. «Потому что кто будет звать такую, как я, на свидание? А если и будет, то с какой целью? Посмеяться? А если действительно на свидание? Кому я нужна такая? Сыроежкину? Плохо, если так. Надо признаться самой себе: он мне нравится. Но здесь есть миллион девочек красивее и лучше меня. Нет, именно потому, что он мне нравится, ничего у нас не будет. Или это чернявый? Юморист из среднего отряда. Как его, Витька, кажется, пошутить решил? Какая разница? Может, мальчики тут и вовсе ни при чём. Девочки издеваются ещё изобретательнее. Проходили, знаем».

То, что все эти «проходили, знаем» были воспоминаниями других людей, прочитанными, обработанными и записанными Системой в память заведующего библиотекой микса, ничего, опять же, не меняло. «Ну хорошо, книги у меня никто не отнимет, в жизни моей ничего не поменялось, так что жаловаться не на что. Стоит ещё опасаться испачканных дверных ручек, кнопок на стуле, украденной одежды на пляже… А с соседкой мне всё же повезло. Хоть от неё подлостей можно не ждать, а её болтливость я переживу».

На линейку идти не хотелось совершенно, но Женя, решив, что слишком много чести будет для окружающих, если она начнёт прятаться, пошла, сжав зубы. «Я жду, что люди будут относиться ко мне так, как я к ним отношусь. Мне не надо, чтобы лучше. Мне достаточно так же».

* * *

Максим, сидя напротив памятника, ждал начала линейки. Из-за новых обязанностей приходилось уже второе утро вставать на полчаса раньше и постоянно следить за временем. Но зато эти обязанности освободили его от всех отрядных мероприятий и обеспечили пропуск в старший отряд. Максим, правда, не понял ещё, последнее — это хорошо или плохо: с одной стороны, никто не контролировал, как он проводит время, и не заставлял ходить строем, а с другой — он уже дважды за сутки успел получить втык от вожатой и от Алисы. От первой — за то, что бездельничал: «Ты, кажется, горнист?» — будто не сама же назначила. «Вот и занимайся, а не валяйся в домике. Или можешь со своим отрядом идти и к смотру строя и песни готовиться!» — вот уж от чего избавь бог, так это от этого смотра. Пришлось взять кассету и отправляться в музыкальный кружок к Мику. А в кружке в присутствии Алисы назвал Ульяну Ракетой. А что? Её все так зовут. Оказалось, не все. «Понимаешь, Максим, — объяснила Алиса уже потом, — ты у себя в отряде мог называть нас как хочешь: это было смешно — это вот как маленькие дети пришивают себе на рубашку нарисованные погоны и воображают себя генералами. А вот когда взрослый выдаёт себя за генерала, ему приходится соответствовать. Или его за это наказывают. У нас погон нет, но эти прозвища — это как знаки отличия, которые заслужить надо. Помнишь, я тебе про Семёна и Сеньку вчера говорила? Так что и тебе надо ещё „Макса“ заслужить и право звать Ульяну иначе, чем Ульяной, заработать».

Мику — вот та оказалась гораздо более приветливой девушкой. Правда, настояла, чтобы Максим обязательно попробовал сыграть на… на корнете — так, кажется, — а других духовых инструментов в кружке не оказалось. Был ещё тромбон, но его столько раз роняли, что однажды он отказался собираться и так и лежал в кладовке в виде двух половин. Оказалось, правда, что подавать сигналы с помощью горна — это одно, а играть, чтобы получалась музыка, — совсем другое. Разница примерно как между художником и мастером нанесения дорожной разметки.

Со стороны клубов на площадь вышли Катерина и Витька — сосед по домику. Почти рядом, почти держась за руки. Катерина опять мазнула глазами по Максиму и повернулась к Витьке, о чём-то его спрашивая. Витька ответил, глупо улыбаясь, а Катя засмеялась, прикрывая рот тремя пальцами, а другой рукой взяла Витьку под локоть. Сердце дёрнулось, когда Максим перехватил взгляд Кати, но тут же и успокоилось, никак не реагируя на её спутника. А Катя, внезапно перестав смеяться и только продолжая растягивать губы в улыбке, смотрела холодными глазами куда-то в сторону столовой. А потом вдруг отвернулась, что-то сказав Витьке такое, что его лицо удивлённо вытянулось, высвободила руку, опять мазнула глазами по Максиму и величественно удалилась. Максим повернулся, чтобы посмотреть, из-за чего так дёрнулась девочка, и улыбнулся: со стороны столовой к нему быстрым шагом шла Алиса.

— Ну, что расселся? Цигель ай-лю-лю! Труби сбор на линейку! — Максим бежал к флагштокам на своё место и думал, почему он совершенно не обижается на Алису за её, казалось бы, грубость — и вчера, и сегодня. Что-то чувствовалось хорошее за показной резкостью помощницы вожатой.

* * *

Уже не первый час Электроник грустил на своём, ставшем привычном, месте — на берегу, между пляжем и пристанью. Сидя на наполовину занесённом песком бревне, бросал в воду камушки. Было плохо. Кажется, Женя ему сегодня дала чётко и ясно понять, что его общество ей неинтересно. Когда последний камушек из пригоршни, булькнув, оставил после себя только расходящиеся по воде круги, Электроник пошарил вокруг себя в поисках новой партии боеприпасов, но ничего подходящего поблизости уже не нашёл, а вставать не хотелось из-за слабости в ногах. Как до берега-то добрёл, вместо того чтобы на ближайшую скамейку не шлепнуться, — непонятно.

Начиналось утро даже и романтично: пришлось подняться в пять утра, пройти на концертную площадку и там, за сценой, нарвать ромашек; спрятаться с букетом около домика Жени и, дождавшись, когда