Жук Джек Баррон. Солариане - Норман Ричард Спинрад

последние слова, брошенные им ей, грустные, пустые слова, даже без жара гнева: «Время крестового похода детей прошло, дорогая. Найди себе симпатичного идеалистичного паренька с большими причиндалами – и, возможно, ты будешь счастлива. Ты не можешь вписаться в мой мир, ты не можешь вписаться в меня. Мне выпал отличный шанс – я свое отыграл, и я не хочу становиться неудачником снова. Даже ради тебя, Сара».

И он даже не поцеловал ее на прощанье.

Холод воспоминаний закалил внутри нее какую-то сталь. Сохраняя воспоминания о Джеке, который ей все еще нравился, и о Джеке, вызывающем один лишь гнев, она вошла в офис. Лысый мужчина отошел в сторонку, держа дверь открытой, и сказал:

– Мистер Говардс, это Сара Вестерфельд.

Дверь за лакеем закрылась.

Мужчина за голым столом из глянцевого тикового дерева («Это не его стол, – подумала Сара, – он нечасто пользуется этим кабинетом, не живет за этим столом») больше походил на чьего-то богатого дядюшку – румяный, строго одетый, полный, в коричневом костюме и шляпе того же цвета из эпохи семидесятых, – чем на Бенедикта Говардса, акулу, снующую в морях силы, безрассудства и смерти. Он указал ей на очень дорогое, но из рук вон плохо спроектированное, жутко неудобное кресло из тикового дерева и кожи пони, приветственно взмахнул набрякшей пухлой ладонью и произнес:

– Мисс Вестерфельд? Я Бенедикт Говардс.

И он посмотрел на нее глазами, похожими на темные логовища, свирепым взором дикой лисы, очами власти и страха, зырком стальной напряженности. В небесах или глубинах тлел огонь очей звериных?..

– Что вам от меня нужно? – спросила она, падая в кресло и внезапно осознавая, что оно было нарочно неудобным, специально спроектированным так, чтобы сидящий в нем человек пребывал в уязвленном положении. Еще одна уловка параноидальной системы власти.

Говардс улыбнулся крокодиловой улыбкой лжедядюшки, собрал розовощекое лицо в маску василиска из мертвой плоти вокруг острых безумных глаз и сказал:

– То, что я хочу от вас, – ничто по сравнению с тем, что я готов вам дать.

– Но мне ничего от вас не нужно, – сказала Сара. – И я не могу представить, что такого вы можете получить у меня. Если только это не какая-то ошибка с вашей стороны, мистер Говардс… или, быть может, вы интересуетесь не мной, а моей работой? Мне уже случалось разрабатывать дизайн для офисных зданий – и, знаете ли, этому местечку определенно кое-какие перемены стиля пошли бы на пользу…

Говардс откликнулся неискренним смешком.

– Меня гораздо больше интересует жизнь, чем искусство. А вас, Сара? – спросил он. – Разве не у всех так?

– Не понимаю, о чем вы, – сказала она тогда с невинной раздражительностью ребенка. – И я, насколько помню, не давала вам разрешения называть меня просто Сарой.

Говардс проигнорировал все это, как будто разговаривая по видеофону с односторонней связью.

– Вы, Сара, занимаетесь декорированием, – сказал он, – а я – делом жизни. Делом жизни вечной. Вам не кажется это интересным?

– Меня не интересуют ни вы лично, ни ваш ужасный Фонд, – сказала Сара. – Вы сами по себе – ужасный человек, и все ваши дела ужасны. Вон на что замахнулись – назначать цену человеческой жизни! Единственное, что в вас интересно, мистер Говардс – это то, как вам удается смотреться в зеркало и не блевать. Чего вы от меня хотите? Зачем вы меня сюда притащили?

– Никто не притаскивал вас сюда, – спокойно сказал Говардс. – И не похищал, замечу. Вы сюда явились по своей воле.

– Да, потому что, если бы не моя воля, вы бы меня похитили – не так ли? – сказала Сара, замечая, как гнев преодолевает страх. Катись к дьяволу, Бенни!

– Я скажу вам, почему добрая воля в действительности имела место, – продолжил из-за стола Говардс. – Вы не можете обмануть себя этим ложным пуританством; никто не сможет обмануть Бенедикта Говардса. Вы пришли сюда, потому что очарованы, как и все прочие. Вы явились подышать воздухом вечности. Не пытайтесь меня обмануть – на всей Земле нет ни одного мужчины и ни одной женщины, кто был бы всецело равнодушен к возможности получения места в Гибернаторе на день своей смерти. А вы – такая же, как и все. Вам, как и всем, хотелось бы знать, что, когда круг теней сомкнется, погасив вас, как свечу, чернота не будет вечной. Что вас не зальют формальдегидом до бровей и не отдадут в пищу червям. Что Сара Вестерфельд не исчезнет навсегда. Закрывать глаза в последний раз всегда проще и приятнее, когда твердо знаешь, что это не последний раз, верно? А каково тогда знать, что последнего раза не будет ни в этом столетии, ни в ближайшую тысячу лет? Что смерть – это просто долгий сон, и из него есть выход в реальность лучше этой, в молодость, в былое здоровье, к прежней красоте? Именно поэтому вы, Сара, здесь – и никто не выворачивал вам рук. Вы можете уйти в любой момент, сразу, как пожелаете. Ну же, идите, если хотите. Отвернитесь от лика бессмертия.

И пока он говорил, его глаза изучали ее – холодные, ласковые глаза, сатанинско-серные. Он смотрел, как его слова отражаются от лица Сары, с его улыбкой василиска, говорящей, что он знает все, – знает, что она скажет дальше. И почему она скажет это. Он знал ее изнутри лучше, чем она сама, и по причинам, ей неясным, был готов воспользоваться ее знаниями.

– Я не… я не думаю, что вы привели меня сюда для обсуждения экзистенциальной философии, – сказала она тихо.

– Философии? – Бенедикт Говардс скривился, произнося это слово, будто куснул лимон. – Я с вами не об академической чепухе под стать Беркли говорю. Я о вещах реальных, моя дорогая, – о смерти, о самой суровой правде из всех имеющихся. Вам известно что-то хуже смерти? Лично мне – нет, а я, уж поверьте, глядел смерти в лицо. Я видел, как тени смыкают этот чертов круг, пока жизнь вытекает из тела в банки да склянки. Уродливее лица во всем мире нет. Вы сами увидите, когда придет час, Сара Вестерфельд, – увидите и ничего сделать не сможете. На следующей неделе, или в следующем году, или через семьдесят лет вы посмотрите в эту бездонную черную пропасть, и последнее, о чем вы подумаете, – о том, что вы не можете думать ни о чем другом. Вам об этом рассказывали на факультете философии в Беркли, дорогая Сара?

– К чему вы ведете? – прокричала Сара с края ужасного черного кратера, бездонной пропасти, состоящей из пенящегося «ничего», взывая оттуда к