Калинов мост - Екатерина Пронина

тем делалось хуже. Смотреть, как ровесницы в легкомысленных юбочках и коротких топах бегали на свидания, было почти невыносимо. Они ходили за руку с парнями, гуляли допоздна и все как одна целовались под тополем, который так неудачно вырос у окон ее дома.

Однажды Инга тоже сбежала. С трудом растворив раму, намертво схваченную краской, она сначала выбралась на козырек над подъездом, а потом перепрыгнула на дерево. Ей не было страшно – всего-то второй этаж! Впервые в жизни она шла на дискотеку и, пусть почти весь вечер сторожила на скамье чужие сумки, чувствовала себя счастливой.

– Как ты могла! – кричала потом мать. – Ты же знаешь, у тебя сердце! Тебе вообще волноваться нельзя!

– Вот и не ори на дочь, – упрекнул отец, раздраженно массируя переносицу.

Их брак давно уже трещал по швам и держался не на любви, а на чувстве долга. Родители устали от бесконечных поездок по больницам, операций, дорогих лекарств и туманных прогнозов. Когда Инге было двенадцать, ее даже возили в Германию. Седой врач, светило науки, долго слушал ей грудь, листал историю болезни и задавал родителям вопросы по-немецки. Потом постановил: нужно новое сердце. Без него девочка умрет еще до двадцати.

С тех пор жизнь родителей превратилась в постоянные поиски донора, а мир Инги окончательно сузился до размеров окна.

Но было у нее и спасение. Тайная дверца, куда всегда можно убежать от постылой реальности, состоящей из больниц, маминых слез и папиной усталости. Инга видела сны. Там она путешествовала с родителями и веселилась с ровесниками, карабкалась в горы и преодолевала опаснейшие речные пороги. Она не опасалась, что от страха, горя или слишком сильного смеха заболит сердце. В снах она всегда была здорова.

В реальности ее руки были тонкими, как соломинки, а после подъема по лестнице становилось трудно дышать. Инга не боялась смерти, но порой плакала от злости. Ей было жаль, что она никогда не поднимется на гору узкой тропой и не увидит радугу над водопадом. Да что там! Наверное, она даже не сыграет в футбол.

Инга мотнула головой, стряхивая с себя воспоминания. Чашка кофе в руках обжигала пальцы, от раннего пробуждения свинцовой тяжестью наливался затылок. Из приоткрытой форточки доносились детские голоса и смех: похоже, соседские ребята затеяли салочки. Инга вновь почувствовала себя маленькой болезненной девочкой, которая должна сидеть под замком, пока остальные веселятся.

Чтобы отогнать неуместное чувство, она посмотрела на собственные руки – крепкие, загорелые, сильные. Обычно женщины стесняются грубых ладоней, но Инга – другое дело. Больше всего она ненавидела казаться слабой.

– Иными словами, у вас ничего нет, кроме истории сумасшедшего красноармейца, – голос Филиппа звучал разочарованно.

Павла с нескрываемым раздражением размешивала кофе. Митенька беспечно болтал ногами, сидя на подоконнике. Ветер из открытой форточки ерошил соломенные волосы и пузырем надувал белую футболку.

– Прошло всего три дня, – напомнил Егор. – За такой срок мы сделали достаточно.

Раздался щелчок. Юра что-то повернул в головоломке, которую, как обычно, не выпускал из рук. Одна грань кубика стала полностью красной, а вот остальные цвета не сходились.

– У меня есть идея, что делать дальше, – сказала Инга, когда молчание стало совсем тягостным. – Но мне нужно знать больше про Ксению Зарецкую. Вроде бы ее сестра в здравой памяти?

Филипп покачал головой.

– Старушка во Франции. Ей уже девяносто два, поэтому она не поехала со мной сюда. Но я к вашим услугам. Я послушал немало ее историй.

«Лучше было бы говорить с очевидцами, иначе получится игра в сломанный телефон, – подумала Инга. – Но выбирать не приходится».

– Учтите, я уже рассказал все, что известно семье про ее исчезновение, – предупредил Филипп.

– Мне нужны другие истории. Детские шалости, семейные анекдоты – словом, воспоминания, которыми обычно делятся старики.

– О, этого добра с избытком. – Филипп засмеялся красивым звонким смехом. – Ребенком меня не раз оставляли под присмотром этой пожилой леди. Я пил чай с молоком и медом и слушал ее истории до тех пор, пока чай не начинал литься из ушей, а голова – трещать от старческой болтовни.

– Это мне и надо! – подыграла ему Инга. – Только лучше, если я буду слушать байки наедине с собеседником. Мне здесь трудно сосредоточиться.

Оглянувшись на товарищей, она виновато улыбнулась. Павла театрально закатила глаза, но Инга решила не обращать на нее внимания.

– Тогда позавтракаем вместе? – предложил Филипп. – В Зарецке есть кафе. Кажется, вполне приличное. Ненавижу рассказывать скучные старческие истории на голодный желудок.

Прежде чем сесть за руль, Филипп вежливо придержал дверцу.

«Ухаживает за дамой», – насмешливо подумала Инга.

В роскошном салоне дорогого автомобиля она ощущала себя скованной и неловкой. Собственное тело показалось ей слишком большим, колени – толстыми, а потертые джинсы и вовсе неуместными. Такие машины, видимо, создавали специально, чтобы пассажир чувствовал себя жалкой букашкой. Настроение, и так паршивое, окончательно испортилось. Зато сиденье было гораздо удобнее и мягче, чем кровать, на которой Инга спала последние две ночи.

– Расскажете о своих способностях подробнее? – спросил Филипп, поворачивая ключ зажигания.

– Я вижу сны.

– Как и все остальные люди на планете.

Инга скрестила руки на груди. Эта фамильярность ей не понравилась. Фил, со всеми его обворожительными улыбками и кошачьими манерами, казался скользким и хитрым типом.

– В детстве у меня было больное сердце. Потребовалась пересадка, – сказала Инга неохотно. – После этого я начала видеть чужие сны, зато ко мне перестали являться мои собственные.

Первые дни были хуже всего. Она лежала в реанимации, среди страдающих и умирающих, на койке, с которой не раз выносили бездыханные тела. Ее кошмары были пропитаны страхом и болью. Каждую ночь Инга видела себя другими людьми: безнадежно больными, изувеченными в авариях, обгоревшими… Она просыпалась с криком, не помня себя, и звала родителей, но не своих, а тех, кого хотел бы увидеть какой-то другой пациент.

Чужое сильное сердце ровно билось в груди.

Несмотря на повторяющиеся кошмары, восстановление шло хорошо. Скоро Инге разрешили смотреть телевизор и гулять в больничном дворе. Доктор сказал, что сны – это всего лишь психологическая травма после операции и что со временем они уйдут. Он ошибся.

– Это не провидение в прямом смысле слова, потому что не всегда картины, которые являются мне, происходили на самом деле, – попыталась объяснить Инга. – Это просто сны, которые видел когда-то другой человек. Иногда грезы. Иногда кошмары. И мне нужно быть осторожной, чтобы чужая личность не поглотила мою собственную. В лабиринте иллюзий легко заблудиться.

Обычно после этих слов на Ингу начинали сыпаться вопросы о том, как работает ее дар.