Калинов мост - Екатерина Пронина

с вырезанным на коре вензелем Софии и Ксении, но не помнила, откуда вообще знает о нем и почему это важно. Плети корней спутали тропинки. Инга поняла, что заблудилась, и не могла определить, в какой стороне усадьба.

– На помощь! – крикнула она.

Из-за дерева вышел мужчина с мертвенно-бледным лицом. Губы сжаты в ниточку, на голове фуражка со звездой, на широких плечах изодранная плащ-палатка, а на груди – черные круги пулевых отверстий.

– Я старший лейтенант Макаров! – сказал мертвый солдат. – Я погиб и был забыт, но ты нашла мои кости и вызвала меня из небытия.

Макаров вытащил руку из-под плащ-палатки и посмотрел на большие командирские часы на запястье.

– У нас мало времени. Нужно торопиться!

Развернувшись, он быстро пошел тропой между деревьев. Инга бросилась следом, и скоро они вышли к усадьбе Зарецких. Она больше не казалась заброшенной: в окнах ярко горел свет и мелькали силуэты танцующих людей, доносились приглушенные звуки вальса. Когда Инга подошла ближе, двери распахнулись навстречу, и она оказалась в бальном зале.

Оглушительно гремела музыка. В свете огромной хрустальной люстры кружились пары, и среди танцующих Инга увидела себя. Ее двойник в жемчужно-сером платье танцевал и очаровательно смеялся, склоняя голову к своему кавалеру – галантному блондину в старинном мундире и при шпаге. Она почувствовала укол ревности, но вдруг поняла, что ее отражение танцует с мертвецом – скелетом, на которого кто-то натянул парик и мундир. В прорехах шевелились черви.

«Это не сон Ксении, – поняла Инга. – Это кошмар кого-то другого».

Она догадалась, что случайно ухватилась за обрывок видения одного из тех, кто находится сейчас в Заречье. Человека, который в грезах увидел ее танцующей. Наверное, это был кошмар Филиппа. Или Егор, верный друг, тревожился о ней даже во снах?

Оставаться на балу не было смысла. Инга зажмурилась – и провалилась в следующее видение.

Теперь ее хоронили заживо. Комья земли методично падали на грудь и лицо, забивая рот и ноздри. Самое страшное, что в могиле она была не одна: рядом лежал полуразложившийся труп. В ноздри ударил зловонный запах тления. Волосы, уцелевшие на желтом черепе мертвеца, щекотали щеку. Инга попыталась дернуться или хотя бы повернуть голову, чтобы разорвать жуткое соседство, но свинцовая тяжесть падающей сверху земли не давала пошевелиться. Она не могла даже сделать вдох, чтобы закричать от ужаса.

– Зачем ты сопротивляешься? – спросил мертвец. – Лишь тихие и смиренные войдут в Царствие Божие.

– Я знаю тебя. Ты Степан Соломатин! – прохрипела Инга сквозь забившую рот землю.

Мертвец ее услышал.

– То имя отринуто, проклято и забыто. Покаявшись и смирившись, я очистился, обрел Бога и стал свободен. Смирись и ты…

«Опять не то, – подумала Инга. – Очередной чужой кошмар: может, Юры или Павлы. Я все еще сплю недостаточно глубоко, чтобы смотреть в прошлое».

Она сделала над собой усилие, чтобы шагнуть в новую иллюзию прямо из могилы. Сначала изменилась обстановка: пропали толща земли и запах тления. Затем изменились лицо и тело. Преодолевая сопротивление сна, Инга поднесла к глазам руку. Вместо крупной веснушчатой ладони она увидела чужую, хрупкую и белую, и поняла, что в этой жизни никогда не поднимала ничего тяжелее чайной ложечки. Волосы спускались на плечи мягким шелком, но это были уже не ее непокорные рыжие кудри, а чужие густые локоны.

Это хорошо. Значит, сон стал достаточно глубоким, раз она забывает себя.

Затем стала уходить память. Инга ненавидела этот момент. Лица отца и матери, бесконечные окна больниц, колкая боль под ребрами, счастье и свобода, Егор и Филипп – всё стало уходить в небытие. Краешком сознания она еще успела понять, что сон идет так, как задумано, но уже не смогла бы это остановить.

Последним растаяло ее имя.

Софья гуляла на цветущем лугу среди белых шапок бессмертника и синих фонариков люпинов. Она знала, что спит и что сон этот счастливый. На локте покачивалась плетеная корзина. Они с сестрой собирали цветы, чтобы сплести венки и украсить друг другу косы.

Точно, сестра! Ксения шла навстречу с букетом колокольчиков в руках. Сейчас она улыбалась. Хорошо! В последнее время Ксюша смеялась так редко.

– Отчего ты была печальна? – спросила Софья, заглядывая сестре в лицо.

– Я хочу собаку, – капризно сказала Ксения. – Почему у тебя есть щенок, а у меня нет? Это несправедливо!

Теперь она стала ребенком: уже не взрослая девушка шла рядом, а чернокудрая малышка. Инга не удивилась. В снах время всегда бывало текучим и зыбким.

– Конечно, давай заведем и тебе собаку, – улыбнулась она.

– Нет! Я хочу твоего щенка! Почему папочка подарил щенка тебе, а не мне?

– Но я же старше.

– А я тогда украду! Украду твою собаку! – закричала Ксения.

В гневе бросив колокольчики под ноги, она побежала прочь. Потом вдруг припала в прыжке к земле и обернулась птицей. Ксения стала чернокрылой Сирин, дурной приметой, горькой песней. Два взмаха крыльев – и сестра исчезла в синем небе. Софья подняла оставшийся после нее букетик и добавила к своему.

Ничего, Ксения вернется. Будет у нее тоже щенок.

Она с трудом разлепила веки. Луч солнца, пробиваясь между досками заколоченного окна, жарким языком лизал шею. Тяжелое одеяло давило сверху. Вспомнить собственное имя оказалось сложно до боли в висках. В голове клубился туман. Почему так душно, неужели нельзя впустить немного свежего воздуха? Кто-то помог ей сесть и поднес ко рту пластиковую бутылку. Она сделала несколько глотков. Вода оказалась противно теплой.

– Ты как? – спросил Егор.

Его имя она вспомнила раньше, чем собственное.

– Нормально. – Инга тыльной стороной ладони вытерла губы. – Бывало и хуже. Дай мне альбом, пожалуйста.

Художник из нее невеликий, но это неважно. Пока сон не растаял дымкой, Инга набросала цветочный луг и наметила женские фигуры быстрыми движениями черного фломастера. Она старалась воспроизвести на бумаге все детали, радуясь, что хоть что-то смогла увидеть, не провалилась в зыбкий кошмар, не потерялась в лабиринте снов – уже победа. Вот только…

– Я была не Ксенией, а Софьей, – сказала Инга.

– Может, мы просто не угадали с комнатой? – предположил Егор. – Завтра ляжешь в другой.

– Не думаю, что дело в этом. Я просто не чувствую Ксению. Я настроилась на воспоминания ее сестры.

– И какая она – юная Софья? – подал голос Филипп.

Он стоял у окна, и солнце золотило его густые светлые волосы. Судя по осунувшемуся лицу, поспать ему не удалось. Юры видно не было: наверное, студент сейчас дремал в машине.

– Софья? Любит собак, цветы и сестру, – пробурчала Инга.

С разочарованным стоном она отбросила альбом и рухнула