Калинов мост - Екатерина Пронина

– Они это, Алексей Николаич. Я их узнал. Они к нам в церковку на проповедь приходили и святой символ спереть хотели.

Милиционер недобро нахмурился. Чувствуя, что выпутываться нужно немедленно, Инга решила отчаянно врать:

– Неправда! Мы просто туристы. Необычные места смотрим. Это же не запрещено!

– Здесь-то вы что забыли? – спросил Кобяков откуда-то из глубины роскошных усов.

– А что, как вы думаете, могут делать мужчина и женщина ночью в пустом доме? – тут же нашлась Инга.

Филипп поперхнулся от изумления. Даже в темноте было заметно, как стремительно кровь прилила к его бледным щекам. Кобяков, тоже смутившись, неловко крякнул.

– Ну, ладно, – вздохнул он, – сейчас проверю для порядка, нет ли здесь еще кого, и можете быть свободны.

Освещая себе путь фонарем, он стал подниматься по лестнице на второй этаж. Пятен крови на ступенях бравый страж порядка даже не заметил. Через какое-то время его шаги, удаляясь, зазвучали в коридоре. Инга и Филипп остались с Гаврилой наедине.

– Врете вы все, – тихо, но веско сказал послушник. – Бесноватые вы. Вот и тянетесь на проклятое место.

Он переменил положение жутких, огромных рук. Теперь стало видно, что он все это время держал за спиной железное ведро. Прежде чем Инга успела понять, что происходит, Гаврила с ног до головы окатил ее ледяной водой.

В первый миг она задохнулась от холода. Легкие сжались, невидимая лапа стиснула грудь, как при погружении на глубину или в сон. Жмурясь, пытаясь протереть глаза, Инга услышала, что послушник монотонно твердит молитву:

– Да изгонит бесов из девы святая вода…

Гаврила не договорил. Филипп ударил его кулаком по лицу – неумело, но яростно. Послушник даже не пошатнулся. Цепкими пальцами он взял хрупкого защитника девушки за горло и сдавил до хрипа. Инга закричала.

– Ну, ну! – раздался с галереи голос лейтенанта Кобякова. – Гаврила, отпусти туристов, бестолочь! Забыл, что у тебя УДО?

Послушник с неохотой разжал хватку. Филипп, кашляя, привалился плечом к стене. Инга бросилась к нему, не замечая ни тяжести сырого платья, ни холода. Сердце ее готово было выпрыгнуть из груди. Непослушными пальцами она расстегнула воротник рубашки Фила. Белокурый красавчик с нежными руками, скользкий тип, которому она не доверяла, только что вступился за нее. И от этой мысли странное, горько-сладкое чувство зародилось у нее в груди.

Филипп нашел в багажнике старую кожаную куртку и помог Инге закутать дрожащие плечи. Она забралась на переднее сиденье иномарки, оставляя грязные лужи в идеальном дорогом салоне.

Мокрое платье неприятно липло к спине. Пятка все еще кровоточила. Филипп достал аптечку, опустился на одно колено, не боясь, что перемажет брюки, и обработал Инге ступню.

– Вот, так гораздо лучше, – сказал он, попытавшись улыбнуться. Ухмылка вышла кривой.

– Что теперь будет?

– Наверное, милиция осмотрит дом. Поищет сатанистов, будь они неладны, – Филипп нервно рассмеялся. – В худшем случае нас попросят дать показания.

Он сел за руль и завел двигатель. Инга, кусая губы, отвернулась к темному окну. Ее все еще била крупная дрожь, сколько бы она ни куталась в чужую куртку. Наконец иномарка тронулась с места.

– Поедем ко мне в отель, – сказал Филипп. – Тебе нужен горячий душ и очень горячий чай.

Он все еще тяжело дышал. На разбитых костяшках проступала кровь. Инга уныло кивнула. Не так она представляла первую ночь в номере симпатичного молодого аристократа. Рана на ноге наливалась тупой тягучей болью.

– Ты что-то увидела? – спросил Филипп с надеждой.

Инга поморщилась, массируя шрам на груди.

– Ксении снились кошмары.

Вспоминать увиденное ночью было почти физически неприятно. И все же она попробовала пересказать видение, не упуская ни одной детали.

– Видимо, она была влюблена, – закончила Инга. – И это ее мучило.

– Насколько правдив твой сон, как ты думаешь? – спросил Филипп, нервно барабаня пальцами по рулю. – Какой-то человек на самом деле водил ее по темным подвалам?

– Вряд ли. Мои сны обычно дают подсказки, а не готовые ответы. К тому же сомневаюсь, что под домом правда прячется лабиринт. Мы же не в средневековом замке.

Оба надолго замолчали. Инга дрожала, безуспешно пытаясь согреться в чужой куртке. Филипп барабанил большими пальцами по рулю. Затем, устав от тишины, он врубил радио, и бойкая попсовая песенка о любви заполнила салон. Эта музыка была сейчас уместна, как похоронный марш на свадьбе, но Инга ничего не сказала. Желтые глазищи фар выхватывали из мрака разбитый асфальт и покосившиеся заборы. К счастью, дорога была пуста.

12

Павла

Вкус лжи

Павла с наслаждением отмокала в ванне. Она любила обжигающе горячую воду, жесткие мочалки и простое хозяйственное мыло, с которым женщины обычно стирают белье. От лаванды, цитруса, персика и прочей сладкой девчачьей дряни ее всегда начинало мутить. Откинув голову, она сквозь густой пар рассматривала омерзительные желтые цветочки на плитке. Какое убожество. Закрасить их черным маркером, что ли, чтобы не смотреть каждый день? Или хотя бы пририсовать толстую злую гусеницу? Шумел кран, стонали старые трубы. Возмущенно стучали в дверь и ругались на чем свет стоит остальные обитатели дома.

– Сколько можно!

– Не тебе одной надо в душ!

– Я еще даже зубы не чистил…

Слова, доносящиеся через дверь, на вкус пресные, как несоленый попкорн. Раздражение товарищей было наигранным, ненастоящим. Можно не придавать этому значения.

Павла вытянула руку, покрытую мыльной пеной, и пошевелила пальцами. Змеи извивались, словно живые. Она и сама была как змея: скользкая, жестокая, хитрая. Иногда ей снилось, что кожа обрастает чешуей, а во рту прорезаются ядовитые клыки. Неудивительно, что у нее никогда не было друзей.

Выбравшись из ванны, Павла сдернула полотенце, которым Егор занавешивал зеркало, и тщательно расчесала волосы. Без косметики лицо казалось совсем юным, почти детским. Только чернильные змеи обвивали шею, спускались на грудь и живот, ползли по ногам. Под левой ключицей раздувала капюшон гадюка.

Потребовалось много болезненных сеансов, чтобы набить татуировки, которые все равно обычно скрывала одежда. Зато собственное тело наконец-то перестало казаться Павле изнеженным и отвратительно красивым. Она почувствовала удовлетворение, словно внутреннее достигло гармонии с внешним. Что-то подобное она испытывала, когда в детстве разрисовывала кукол фломастером и выстригала им ирокезы.

– Ты там умерла, что ли? – крикнул Егор, саданув по двери кулаком.

Вкус во рту изменился. Исчезла кислинка маленькой ежедневной лжи, которой люди так любят пересыпать болтовню, называя это вежливостью. Павла словно прополоскала рот ледяной водой. Егор сердится уже всерьез. Пусть. Он умеет