Калинов мост - Екатерина Пронина

Милиционер не стал отказываться. Он присел на перила беседки, переводя взгляд с одного сыщика на другого.

– Приношу свои извинения, что с Гаврилой так вышло. Он… человек со странностями.

– Нам всем повезло, что это просто ведро воды, – сказал Егор мрачно. – А не, например, ружье.

– А нечего было в эту дыру ночью лезть! – огрызнулся милиционер, кивнув на заколоченные и опечатанные окна. – Что вам не сидится в городе? Романтики захотелось? Приключений? Нет там никакой романтики, только грязь, бутылки и сигаретные бычки.

Слушать Кобякова было все равно что пережевывать сгоревшую прошлогоднюю листву.

– Мы просто хотели воскресить память об этом месте, – осторожно сказал Юра, умудрившись не солгать ни словом. – Я понимаю, сейчас это трудно представить, но когда-то окна были ярко освещены, в саду играли музыканты, а к крыльцу подъезжали экипажи.

– Да, – кивнул Кобяков, сделав еще один глоток, – я тоже помню это место совсем другим. Не дворянским гнездом, конечно… Но в семидесятые здесь был пионерский клуб, библиотека, кружки. На первом этаже стояло знамя дружины в стеклянном шкафу. Вон в том зале меня принимали в пионеры.

Кобяков ткнул сигаретой в одно из окон. Вкусный горячий кофе настроил его на добродушный лад. Тусклые глаза участкового словно просветлели от воспоминаний, и Павла ощутила на языке вкус крепкого, настоявшегося алкоголя. Милиционеру оказалось приятно вспомнить прошлое, а общаться с вежливыми туристами ему было интереснее, чем возвращаться к опостылевшей работе.

– А потом пришли неформалы и все изгадили, – закончил он свою речь и сплюнул под ноги.

– Потерянное поколение, – кивнул Егор. – Мы читали в старой газете, что сатанисты проводили в бывшем поместье ритуал. С человеческими жертвами.

Павла почувствовала легкую неискренность – словно засохшую ириску на зубах. Возможно, Егор просто выстраивал хорошие отношения с местной властью или собирал любую доступную информацию, пусть и относящуюся к делу формально.

– Глупости, – махнул рукой Кобяков. – Журналистские байки, которым верят дураки и помешанные на религии психи. Имели место разборки подростковых банд. Я аккурат из армии пришел. Вокруг перестройка, бизнес, крутиться как-то надо. Пионерскую организацию распустили, клуб закрыли, молодежь озверела от безделья. Алкоголь, наркотики, травля слабых и непохожих – вот и все развлечения. Поместье стало у них чем-то вроде клуба, где они собирались ночами.

Слова о травле непохожих заставили Павлу нахохлиться и спрятать в карманы сжатые кулаки.

– Пацана, которого нашли в петле, довели другие подростки? – спросила она.

– Нет, – нехорошо усмехнулся Кобяков, показывая желтые зубы. – Висельник был главным подонком во всем поселке. Он всех достал своими выходками: кражи, вымогательства, избиения. По нему давно плакала колония, но судьба решила иначе.

На перила беседки опустилась крупная ворона, почистила перья и каркнула, будто рассмеялась. Павла некстати вспомнила, что в некоторых суевериях черными птицами обращаются неупокоенные души преступников.

– И хорошо, – с жестокой улыбкой сказал участковый, – что он не успел натворить по-настоящему серьезных дел. Думаю, его свои же дружки кончили, чем-то он достал даже их.

– Серьезно? – переспросил Егор. – Значит, убийц не нашли? Или даже не искали?

– Это случилось ночью, свидетелей не было, – пожал плечами Кобяков.

Павла почувствовала ложь, словно в груде осенней листвы наткнулась на мертвое тельце уже разлагающегося зверька. Участковый нагло врал.

– Заболтался я с вами. – Кобяков поспешно слез с перил и направился к воротам усадьбы.

Ведомая предчувствием, Павла пошла следом, не замечая окликов товарищей. В голове появилась мысль, делиться которой пока не хотелось.

Кобяков темнил. Павла хотела расспросить его наедине, но опоздала: выйдя за ворота усадьбы, старший лейтенант забрался в служебный уазик и, подняв тучу пыли и сизое облако выхлопного дыма, укатил в сторону Дач.

Павла завела мотоцикл и поехала следом. К ее удивлению, Кобяков отправился не в свое отделение в Зарецке: служебная машина свернула в один из тенистых переулков на окраине поселка и остановилась около покосившейся, серой от дождей халупы. Ее стены покрывали клочья облупившейся краски, а густо разросшиеся стебли дикого винограда почти поглотили окна на фасаде.

А вот это уже любопытно! Павла оставила мотоцикл поодаль и прошла во двор через арку ворот, створка которых висела на одной петле, рискуя убить неосторожного гостя. Из дома доносились приглушенные голоса. Один принадлежал Кобякову, другой – послушнику Гавриле. Сообразив, что заросли винограда послужат прекрасной маскировкой, Павла подошла ближе, осторожно отодвинула зеленую плеть и заглянула в комнату. К счастью, окно было открыто.

Гаврила и Кобяков сидели за массивным деревянным столом. Между ними стояли две разномастные чашки и закопченный чайник, лежали пучок огородной зелени и бутерброды на черном хлебе. В углу комнаты, над плечом участкового, возвышалась массивная божница, где среди темных икон горели свечи и лампады.

– Христом Богом тебе клянусь, Лексей Николаич, не к добру эти люди в проклятый дом ходят! – прогудел Гаврила, обмакивая горбушку черного хлеба в солонку.

– Я прослежу, чтобы больше не лезли туда, – кивнул Кобяков, – но и ты не смей больше к ним соваться. Иначе мигом окажешься в участке, и отец Афанасий тебе не поможет. И про бесов больше не говори. Хочешь, чтобы все вспомнили историю с Гарпом?

– Гарпа Господь наказал, ибо он дьяволу молился, и все наши души через него врагу человечества в кабалу попали. Молюсь о спасении нашем ежечасно. – Гаврила торжественно перекрестился, глядя на свой домашний алтарь.

Остроглазая Павла увидела, что огонек свечи отражается на глянцевой поверхности стоящей среди икон фотографии. Во рту появился привкус сладкой кутьи и прогорклого масла.

– Гарп был малолетним отморозком, и хорошо, что он сдох раньше, чем успел вырасти во взрослого и опасного негодяя. А если тебе или Художнику что-то померещилось, то это от бодяги, которую вы пили! И в петлю Гарп полез в состоянии алкогольного опьянения. Так и отвечай туристам! – отрезал Кобяков, поднимаясь.

Павла чувствовала отчетливый привкус лжи в словах участкового, словно навязшее в зубах тухлое мясо. Ее замутило.

Послушник тоже поднялся, боднул лысой головой, обозначая кивок. Вместе они вышли из дома. Павла из своего укрытия увидела, как Гаврила и Кобяков задержались у милицейского уазика.

Этого времени хватило. В Павле проснулся азарт идущей по следу гончей. Отодвинув марлю, натянутую от комаров, она подтянулась на руках и бесшумно перевалилась за подоконник. Стараясь ступать так, чтобы ни одна доска не скрипнула под ногой, Павла взяла с алтаря фотографию.

Перед ней была смазанная, пересвеченная карточка в белой рамке, сделанная на «Полароид»: компания подростков вокруг двух мотоциклов. В центре – ухмыляющийся наглый парень в кожаной куртке, показывающий в объектив «козу». Рядом длинный, бритый наголо хмырь