Калинов мост - Екатерина Пронина

– Девушка, которая никогда не видит собственных снов… Это печально.

– Ничего. Я привыкла. – Инга опустила стекло, чтобы свежий ветер обдувал ей лицо.

Донорское сердце прижилось как родное. Врачи говорили, что это невозможно: чудо, фантастика, невероятное везение. Через год Инга была полностью здорова и ничем не отличалась от ровесников. Она могла, как все, заниматься спортом и ходить на дискотеки, путешествовать и влюбляться. Заплатить за это пришлось снами. Теперь только чужое прошлое являлось к ней ночами.

Не такая уж высокая цена. Инга решила, что, несмотря на мелкие трудности, будет жить счастливо.

– Чтобы увидеть чужой сон, мне нужно настроиться на человека, узнать его получше. И я должна лечь на его месте. В том же доме, а лучше в той же постели, иначе ничего не получится.

– Кровать, конечно, не сохранилась, – посетовал Филипп. – Но я постараюсь воссоздать для тебя обстановку по фотографиям.

На тебе! Вот и перешли на ты.

Дорогая иномарка скользила по разбитым дорогам плавно, как крейсер по морской глади. Не то что внедорожник Егора, который подскакивал на каждом ухабе и скреб боками о деревенские плетни. А может, Филипп просто гораздо лучше водил.

– Кстати, о фотографиях! У меня есть альбом Софьи Зарецкой, – сказал Филипп. – Но он требует бережного обращения. Семейная реликвия, в конце концов.

– Я умею быть аккуратной, – успокоила его Инга.

Оставив за спиной сонные Дачи и черные распаханные поля, они въехали в Зарецк и оказались на рынке. Было слишком рано: смуглые торговки с хриплыми нерусскими голосами еще только ставили палатки, азартно переругиваясь друг с другом. Вечные бабушки с ведерками ягод и стаканами семечек уже сидели на своих местах. Круглолицые, толстые, в одинаковых платочках, они напоминали семейство боровичков. На обочине, подставив солнцу пыльные бока, дрыхли собаки.

Филипп, не заглушая двигатель, припарковал машину у единственного на весь Зарецк придорожного отеля и велел ждать внутри. Инга сквозь опущенные ресницы смотрела, как вереница облаков тянется по небу – такому ослепительно синему, что резало глаза. Этот город, с его добрыми псами и босоногими мальчишками, казался милым и славным. Русская провинция с открытки художника.

Вскоре Филипп вернулся с тяжелой книжицей, обтянутой кожей.

– Ну, теперь в кафе? – спросил он, улыбнувшись. – Сто лет не приходилось приглашать куда-то красивую женщину.

– Это я-то красивая? – усмехнулась Инга. – Не надо мне врать. В отличие от Егора, я-то в зеркала смотрюсь.

Машина снова тронулась с места, гудком распугав голубей и собак. Смуглые торговки недобро заругались вслед. Ветер ударил в лицо, ероша блестящие, как шелк, волосы Филиппа и непослушные кудри Инги. Ей снова пришла в голову мысль, что она неуместна сейчас ни в этом авто, ни рядом с таким мужчиной.

В маленьком уютном кафе с синими занавесками на окнах совсем не было посетителей. Филипп попросил столик в углу и уткнулся в меню. Инга раскрыла альбом.

Страницы пожелтели от времени и разбухли, корешок давно рассохся, но фотокарточки сохранились хорошо. Вот старый князь с закрученными усами – с такими рисовали Тараканище в детской книжке. Затем семейный портрет: на руках у матери сидит щекастый карапуз в кружевном чепчике, отец стоит за креслом, положив руки на спинку. На другой карточке изображены две девочки, уже хорошо знакомые Инге, – Софья и Ксения. На следующем фото – сестры постарше, а между ними сидит кудрявый мальчик в матросском костюмчике. В пухлых лапках он сжимает деревянный кораблик, на губах играет хитрая улыбка.

– Кто это? – Инга ткнула пальцем в круглолицего малыша.

– Август Зарецкий, младший сын князя. Во время революции он был еще ребенком.

– Что с ним стало?

– Отправился в эмиграцию, как и старшая сестра. К сожалению, этот милый карапуз в сорок первом добровольцем вступил в гитлеровские войска и порвал связь с семьей. На этом его следы теряются.

Инга с сожалением посмотрела на славного ребенка, который так задорно улыбался с черно-белой фотокарточки. Не лучшую судьбу ты себе выбрал, Август. Интересно, как тебя звали по-домашнему с таким-то неповоротливым именем? Гус, Гусенок, Гуська? Сестры любили тебя? Конечно, любили, иначе не усадили бы между собой королевичем. Инга со вздохом перевернула страницу.

Листая альбом, она, словно в черно-белом кино, наблюдала, как взрослеют сестры. Софья любила высокие прически и пышные юбки. Ксения предпочитала строгие платья, а на фотокарточках опускала глаза. Какие же они разные! Удивительно, что девушки были близки.

Когда Инга переворачивала следующую страницу, из альбома выпала пожелтевшая фотография какого-то молодого офицера. У него было нежное, миловидное лицо с тонкими усиками и пышные кудри. На обороте Инга нашла подпись: «Дорогой Софье на долгую память».

– А это?..

– Иван Разумихин, – подсказал Филипп. – Несостоявшийся жених Софьи.

– Почему их помолвка расстроилась?

– Кто знает… Может, князь Аркадий не одобрил политические взгляды жениха. После революции Разумихин принял советскую власть и остался на родине.

– Он жив до сих пор?

– Увы. Я пытался найти его, но оказалось, что Иван как-то нелепо погиб еще в семидесятые. Его могилу можно найти на местном кладбище.

К сожалению, пожелтевший альбом не открыл больше ничего нового. На следующих фотокарточках Софья была уже во Франции. И хотя одевалась она все так же безукоризненно, солнечная улыбка ее поблекла. Пропажа сестры, смерть отца и эмиграция оставили на княжне свой след.

Принесли заказ: сэндвичи и клубничное мороженое в креманках. Инга отложила альбом и принялась за завтрак. Она не стала предлагать Филиппу разделить счет пополам. В конце концов, ее тоже уже давно не водил в кафе красивый мужчина.

9

Инга

Чужие сны

Филипп выполнил обещание. На закате у ворот особняка Зарецких остановилась грузовая машина с голубой кабиной и веселеньким логотипом на кузове, и двое дюжих рабочих в четыре руки стали выгружать мебель. Помимо кровати, замотанной в полиэтилен, как в могильный саван, на свет появились два кривоногих кресла и круглый туалетный столик с зеркальной крышкой.

Вещей, которые помнили бы самих Зарецких, конечно, не нашлось, но воссоздать обстановку с фотографий получится и без них. Достаточно и старой мебели того же периода.

– Ничего себе! Фил расщедрился, – язвительно сказала Павла, глядя на это из беседки. Митенька, украшающий собой перила, заливисто присвистнул.

– Как умеет, так и помогает, – вступилась Инга.

Не такой уж Филипп мерзавец, чтобы постоянно плеваться ядом. Хочет получить наследство, ну и что? Разве они все оказались здесь не из-за денег?

– Может, найдем место для костра? – предложил Егор. – Ждать ночи еще долго.

К вечеру стремительно похолодало: лето в Заречье было обманчивым. Ветер шумел в