Выжить в битве за Ржев. Том 2 - Августин Ангелов

тихие стоны, приглушенные разговоры, шаркающие шаги пожилых санитарок — здесь царила своя медленная и тяжкая жизнь на грани выживания. Усталая дежурная медсестра, увидев у входа статного командира с петлицами капитана НКВД, тут же набросила на него халат прямо поверх верхней одежды. Ловец сказал, к кому пришел, и его провели без лишних вопросов туда, где в одной из палат, в углу, на железной кровати лежал Чодо. Лицо таежника, обычно замкнутое и спокойное, сейчас выглядело осунувшимся и усталым, но в темных глазах сразу вспыхнула живая искра.

— Командир, — хрипло проговорил охотник, пытаясь сесть. — Я скоро вернусь, нога уже лучше…

— Лежи, лежи, — остановил его Ловец, присаживаясь на край койки. — Твоя задача — вылечить ногу как следует, а не рваться в бой раньше времени.

— Да, знаю. Без здоровой ноги в лесу я всем стану обузой, — грустно сказал Чодо.

Чтобы его подбодрить, Ловец дал ему в руки бумажный пакет, который принес. Там находилось дополнительное питание, которое выделил от своих щедрот майор ГБ для меткого снайпера. Они с Чодо поговорили тихо и недолго. Вокруг лежали другие раненые, которые смотрели во все глаза на капитана из НКВД и молчали, наверное, думая, что он пришел допросить их соседа по палате. Но, Чодо просто спрашивал о группе, о новичках, вспоминал что-то свое, и в его словах сквозила невысказанная тоска по мирному времени, по своему таежному краю, по охоте, которую он понимал лучше многих. Ловец, отвечая ему, ловил себя на мысли, что этот простой и искренний человек стал ему за короткое время ближе и понятнее, чем многие люди в его прошлой жизни.

Когда Чодо, приняв лекарства, начал дремать, Ловец тихо вышел из палаты в длинный, слабо освещенный керосиновыми лампами, коридор. И тут он увидел ее. Она стояла у столика сестры, разбирая бинты, ее спина была прямой, а русые волосы, выбившиеся из-под белоснежного платка, казались единственным светлым пятном в этом полумраке. Как только она повернулась, он сразу узнал девушку.

Перед ним была Полина, тот самый фронтовой санинструктор с умными, слишком взрослыми для ее возраста глазами. Он уже видел ее: в тот первый страшный день в «Долине смерти», когда она, не обращая внимания на свист пуль и близкие разрывы минометных мин, перевязывала раненого ефрейтора Павла Суркова, и потом — у блиндажа на высоте, где она выхаживала того же Чодо и накладывала повязку на голову контуженого Орлова. Каждый раз она мелькала перед ним, как видение — стройная и уверенная в своей суровой работе по оказанию помощи раненым.

Как только их взгляды встретились, в глазах девушки тоже мелькнуло узнавание. А потом она задала вопрос, смешанный с удивлением:

— Капитан, вы, наверное, к Чодо пришли?

— Да, Полина, — просто ответил Ловец, чувствуя неловкую скованность, забытую со времен юности. — Проведал уже.

— Он идет на поправку. Рана чистая, воспаления нет, — ее голос был тихим, но четким. — Крепкий он у вас. Но на ногу ему вставать рано. Нужен покой, чтобы рана не открылась.

Она помолчала, изучая лицо Ловца вблизи. Она до этого не видела его ни побритым, ни в новой форме, торчащей из-под белого медицинского халата, накинутого на плечи.

Она немного смутилась, но все-таки сказала:

— А вы… я слышала про вас… Говорят, вы немецкий самолет сбили?

В ее голосе не было недоверия. Лишь удивление. Видимо, она плохо представляла себе, как такое возможно.

— Повезло, — отмахнулся Ловец, но вдруг поймал себя на желании не отмахиваться, а поговорить с ней. Просто поговорить честно. — Сейчас важнее другое. У вас тут… тяжело. Столько раненых… Даже не знаю, как вы справляетесь.

Это была глупая фраза, констатация очевидного. Но Полина не стала уклоняться от разговора.

— Каждый день сейчас тяжелый. Но здесь мне гораздо лучше, чем на передовой. Там вы все сами видели. Одних раненых эвакуируешь, так сразу другие раненые поступают. Не успеваешь бинтовать раны…

Она вздохнула, отложила бинты и добавила:

— Иногда мне кажется, что эта река боли никогда не кончится. Я ненадолго здесь задержусь. С первой же колонной вернусь на фронт…

Они говорили еще несколько минут — о буднях войны, о морозе, о том, как не хватает самых простых вещей: дров, лекарств, одеял для раненых и даже еды. Разговор был осторожным, как зондирование почвы. И в этой осторожности, в умении слушать, в грустной мудрости ее взгляда чувствовалось что-то, что задело в Ловце давно зажившую, как ему казалось, душевную рану.

Он предложил проводить девушку до барака, где жил медперсонал — путь был недолгим, но уже совсем темным, поскольку ничего в темноте раннего февральского вечера не светилось из-за светомаскировки. Она, после секундного колебания согласилась, кивнула.

Они вдвоем вышли на холод и пошли по заснеженной улице под хрустальными звездами морозного неба, далекими и безразличными. Тишину нарушал лишь скрип их шагов по насту. И в этой тишине, под этот мерный скрип, в памяти Ловца ожили воспоминания, которые он старательно глушил смертельным риском и адреналином.

Лена. Имя, которое он не произносил вслух уже, казалось, несколько жизней. Лена с ее точеной фигурой, с длинными ногами, со смехом, похожим на звон хрусталя, и с голубыми глазами, в которых он когда-то видел целый мир. Они долго встречались в его «прошлом будущем», когда он был еще старшим лейтенантом спецназа, полным амбиций и веры в любовь. Она вскружила ему голову. И он, дурак, тогда действительно поверил, что это чувство между ними навсегда.

А потом был тот пьяный вечер, та подворотня, пьяные рожи с ножами, пристающие к ней. Он полез драться, не думая о последствиях — сработал рефлекс защитника, воина. Только в его случае рефлекс был отточен до смертоносности. Трое из четверых остались на асфальте навсегда. Но, единственный выживший, самый молодой, которого он пожалел, не решился добивать, стал свидетелем обвинения. Да еще у парня оказался папаша со связями… Потом был приговор, лишение звания и тюрьма.

Но, самым страшным ударом тогда стало даже не это. А глаза Лены в зале суда. Холодные. Отчужденные. И ее свидетельские показания… А потом — письмо. Короткое, сухое. «Коля, я не могу ждать. Не могу связывать жизнь с осужденным. У меня другая судьба». Через несколько месяцев он узнал от бывшего сослуживца, который хлопотал за него, — она вышла замуж за какого-то «успешного предпринимателя», разбогатевшего на сомнительных поставках угля, курируемых родней с «административным ресурсом».

Именно