Выжить в битве за Ржев. Том 2 - Августин Ангелов

тогда в нем что-то сломалось окончательно. Вера не только в любовь, но и в какую-либо справедливость исчезла. Система, которой он служил, отреклась, а женщина, которую он любил и защищал — предала. Внутри осталась только холодная пустота и ярость, которую некуда было деть. Друзья, оставшиеся верными, нашли способ, сказали ему: «Поедешь к „музыкантам“. Там свои правила. Там твои навыки пригодятся. Там ты найдешь тот самый риск, который ищешь».

А он тогда искал смерти. Не суицида, нет. Он искал оправданного, достойного завершения жизни в бою. Риск и адреналин стали его наркотиками, единственным способом чувствовать себя живым. Каждая операция в Донбассе, каждый выход на передовую под Соледаром и под Бахмутом — это была игра с костлявой старухой, вооруженной острейшей косой. Он стал бесстрашным «музыкантом», потому что ему было нечего терять. Потому что в глубине души он надеялся, что однажды пуля или осколок поставят точку в этой его бессмысленной истории жизни.

И вот он здесь, в 1942-м. И снова — риск, война, смерть кругом. Тот же механизм, то же бегство от обычной жизни в опасность. Конечно, сразу нашлись и доводы: спасти деда, изменить историю… Но в основе все равно лежала эта прежняя глубокая трещина в душе: неверие в то, что для него самого может быть какое-то будущее, какое-то личное счастье.

Он молчал, погруженный в свои мысли, пока они шли. И Полина, казалось, чувствовала эту тяжелую тишину вокруг него.

— О чем вы думаете? — тихо спросила она, глядя на него.

— О прошлом, — хрипло ответил Ловец. — Которое лучше не тревожить.

— У всех здесь есть такое прошлое, — сказала она просто. — У меня брат под Смоленском погиб. Родители в оккупации в Минске, не знаю, живы ли. Иногда думаю, что прошлое — это роскошь. У нас есть только сейчас. И, если повезет, — будет завтра. А на послезавтра и не загадываем.

Они дошли до невзрачного бревенчатого барака. Полина остановилась у крыльца, повернулась к нему. Луна уже поднялась из-за горизонта, и лунный свет падал на ее лицо, выхватывая из полумрака чистый лоб, серьезные крупные глаза, упрямо сжатые красивые губы без всяких филеров. Красота ее была естественной. Не из того лощеного, предательского мира, который он оставил позади. Но… он боялся привязаться к кому-либо. Потому начал разворачиваться, чтобы уйти.

— Вы снова уходите? — спросила она, и в ее голосе прозвучала грусть.

— Да, труба зовет в новый поход, — ответил он шутливо, глядя прямо на нее.

Она кивнула, принимая это как данность. Потом неожиданно протянула руку и поправила его воротник — быстрый, почти материнский жест.

— Тогда будьте осторожны. Вы нужны… своим бойцам. И не только.

Этот простой жест, эти слова, сказанные без пафоса, с искренней, суровой заботой, пронзили его ледяной панцирь. Он вдруг с невероятной ясностью осознал, что эта девушка, которая каждый день видит смерть и борется за жизнь, ценит эту жизнь больше, чем он, искавший в бою забвения и быстрой смерти. В ее глазах не было страха за него — была решимость преодолевать трудности и какая-то тихая надежда. Та самая надежда, которую он в себе давно похоронил.

В нем что-то перевернулось. Глубокая, ноющая душевная рана, которая долго тлела, вдруг встретила не огонь, а чистый, холодный свет. Он не почувствовал страсти или головокружительной влюбленности. Он почувствовал лишь облегчение. И странную, новую ответственность.

— Полина, — сказал он, и его голос прозвучал тише, но тверже, чем когда-либо. — Я обещаю тебе. Я буду осторожен. Я вернусь.

Она смотрела на него, и в ее глазах что-то дрогнуло — удивление, может быть, доверие. Она не ответила словами. Просто еще раз кивнула, коротко и решительно, как бы принимая это обещание и давая свое молчаливое согласие. Но, он не стал пытаться ее обнять или поцеловать. Это было бы не здесь и не сейчас. Он просто слегка сжал ее руку, все еще лежавшую на его воротнике, и отступил на шаг.

— Спокойной ночи, Полина. Тоже береги себя, — проговорил он на прощание девушке.

А она тихо сказала:

— Возвращайтесь, капитан. Я буду ждать вас.

Он развернулся и пошел в морозную ночь к своим бойцам. Группе предстояла интенсивная подготовка за одни сутки, а потом намечался страшный рейд в тыл к немцам. Но внутри у Ловца что-то изменилось. Ему впервые за последние много месяцев своей жизни захотелось вернуться обратно, чтобы еще раз увидеть эту девушку с умными глазами и тихим голосом.

* * *

Пламя в печке уже угасало, превратившись в багровые угли, когда Ловец наконец отложил в сторону карандаш. Перед ним и Угрюмовым на столе лежали карты и исписанные листы. Они вместе набросали костяк плана, выросший из сухой, страшной хроники, которую попаданец только что изложил майору ГБ, подкрепив сведениями из своего смартфона: картами, статьями, архивными сводками. Они уже много часов говорили о десанте, обреченном на медленную гибель, если срочно не организовать помощь.

Угрюмов, хоть и прочитал уже многое, неотрывно глядя на маленький экран, прекрасно понимал, что такой огромный объем материала за одну ночь не охватить. И чтобы уверенно овладеть хотя бы информацией из будущего по этой войне, понадобится не меньше месяца непрерывного чтения. Потому говорил он не слишком много, больше полагаясь на мнение Ловца, которому доверял все больше. И для того имелись основания. Те копии документов и тексты, которые майор уже успел сам прочитать в смартфоне, не оставляли сомнений в правдивости сказанного этим «музыкантом» из «Оркестра».

— Итак, резюмирую, Петр Николаевич, — голос попаданца был хриплым от усталости и напряжения. — Жуков планирует все-таки попытаться взять Вязьму, используя для этого 33-ю армию генерал-лейтенанта Ефремова и 1-й гвардейский кавалерийский корпус генерал-майора Белова, посланный для усиления и прорвавшийся к Вязьме с юго-востока. Жуков знает, что штурм Вязьмы 6 февраля не удался, что Белову пришлось отступить в леса, а Ефремов, который зашел со своей армией слишком далеко на запад, надеясь соединиться с 29-й армией, попал в окружение. Но, главком Западного фронта все еще надеется, что ситуацию под Вязьмой удастся переломить. Именно по этой причине Жуков не дает приказ о срочном прорыве 33-й армии из окружения, а наоборот, добился от Ставки усиления ее еще и десантниками. Вот только, реальная ситуация к двадцатым числам февраля такова: 29-я армия, как и 33-я, окружена немцами, Белов и Ефремов не наладили взаимодействие, а 4-й воздушно-десантный корпус — это