Выжить в битве за Ржев. Том 2 - Августин Ангелов

рискованного предприятия, его игры против системы ради некоего будущего успеха. Возможно, после этого играть в такую игру станет проще? Но тут же, из глубин памяти, поднималась вторая плоскость — куда более старая и куда более страшная. Она заставляла пальцы майора нервно постукивать по рукоятке наградного пистолета «ТТ» в кобуре. Ведь он сам был величайшей мистификацией!

Фамилия «Угрюмов» была выдумана в 1916 году в кабинетах охранки. Настоящее его имя и происхождение были навсегда погребены в уничтоженных архивных папках и в памяти нескольких мертвецов. Он не был сыном рабочего-литейщика из Тулы, погибшего на баррикадах 1905 года. Эта была легенда, блестяще составленная и не подводившая, когда он, совсем молодой аристократ из древнего, но обедневшего польского рода, арестованный по глупости за распространение запрещенной литературы в старшем классе гимназии, согласился сотрудничать под прикрытием, чтобы избежать последствий. Так он сделался провокатором. Его задачей было внедрение в революционную среду. Он играл свою роль так вдохновенно, так искренне ненавидел на публику «прогнивший царизм», выступая на собраниях, что быстро стал своим для эсеров, а затем и для большевиков. А потом… грянул 1917-й. И его кураторы из старого режима канули в Лету, погибнув в огне революции.

Перед ним встал выбор: бежать самому или… продолжить эту игру при новой власти. Любопытство, азарт и, быть может, странное чувство долга перед той Россией, которая была раньше, но которую он же и помогал, якобы, разрушать по своей легенде, внедрившись в рабочее движение, заставили его остаться. Его «революционные заслуги» и железные нервы заметил Дзержинский, вспомнив о нем, видимо, как о своем дальнем родственнике, когда нужно было срочно формировать кадровый состав ЧК. И тут случилось немыслимое: в первый же день знакомства, оставшись с глазу на глаз в кабинете, Дзержинский, пронзив его своим знаменитым взглядом, сказал тихо по-польски: «Ваша легенда, пан Круковский, безупречна. Но я знаю людей. И знаю бумаги, которые успели уйти из Департамента. Молчите. Ваши навыки нужны новой России больше, чем ваша голова на плахе».

Оказалось, что Феликс Эдмундович Дзержинский приходился ему дальней родней по материнской линии, о которой сам Станислав Круковский, ставший Угрюмовым, даже не подозревал. И это обстоятельство неожиданно стало той нитью, которая прочно связала его с главным чекистом. Дзержинский взял Угрюмова под свое крыло, сделав ценнейшим, абсолютно секретным собственным агентом внутри создаваемой им же системы. Он был «чистильщиком», специалистом по сложным, непубличным делам, там, где нужны были не идеология, а холодный ум, беспринципность и знание психологии врага, причем, любого врага.

Смерть Дзержинского в 1926 году стала для него и освобождением, и вечным проклятием. Он остался один на один со своей тайной. Все документы, все ниточки он сжег сам, руками, которые не дрожали. С того момента он просто служил, как все, отмалчиваясь, исполняя приказы начальства и делая постепенно карьеру. Так он и стал майором госбезопасности. Но призрак прежнего имени и воспоминания о прежней жизни жили в нем, как застарелая болезнь. Он боялся не расстрела — его ничего не держало в этой жизни после того, как вся семья погибла в начале войны во время эвакуации, когда жена и двое его детей угодили под немецкие бомбы.

Он боялся своего разоблачения, как человека, который десятилетиями лгал той системе, которой служил. Это было бы крахом всего, во что он заставил себя поверить, выстроив свой собственный «кодекс чести». Он не был фанатиком монархии, но и большевиком стал лишь по необходимости, поскольку членство в партии помогало делать карьеру. В построение коммунизма он не верил, а верил лишь в то, что в результате всех потуг и всех жертв народа когда-нибудь на этой крови будет построено более справедливое общество, возможно, по-настоящему социалистическое. Но, ему всегда казалось, что для коммунизма, как такового, люди не приспособлены вовсе, потому что каждый тянет общественное одеяло в свою сторону, если только у него появляется такая возможность.

Коммунизм же, декларируемый пропагандой, виделся ему не более, чем утопией. Некой «морковкой», приманкой, которую советские пропагандисты сознательно вешают перед народом, чтобы народ к этой самой приманке стремился. И потому новость от Ловца о том, что СССР развалился и пришел к реставрации капитализма, не повергла майора в шок. Гораздо большее впечатление произвело знание о том, что после смерти Сталина Жуков арестует Берию, а властью завладеет Хрущев. У майора же выработалось собственное понимание справедливости и величия страны, как Красной Империи. И с этими своими принципами, которые, впрочем, не расходились с тем, куда, в сущности, вел страну Сталин, он служил системе яростно и беспощадно. Впрочем, слишком суровых сталинских чисток с серьезными «перегибами» он не одобрял. По его мнению, чистить следовало точечно, а не массово. Но, кто же его спрашивал? Хорошо еще, что сам пока не попал под этот каток…

И теперь ему неожиданно достался смартфон — удивительное, но опасное окошко в будущее, где, как он был почти уверен, его тайна давно раскрыта и описана в каких-нибудь исторических справках. Прямоугольник устройства казался ему теперь и сокровищем, и бомбой замедленного действия. Что, если Ловец, листая эту свою обширную библиотеку, помещенную внутри маленького устройства, уже нашел упоминание о нем настоящем, о его истинном имени? Это была параноидальная мысль, но паранойя составляла его профессиональную деформацию.

Он встал, подошел к ящику, в котором лежали остальные «приблуды» попаданца, которые тоже следовало зарядить от немецкого генератора. Он открыл крышку. «Что ты знаешь обо мне, Ловец?» — прошептал он, глядя в очередной раз на приборы из будущего и поражаясь совершенству их форм. Он думал в этот момент о рассекреченных архивах, которые существуют в том 2023 году. Он сам уже видел в смартфоне копии документов по чекистам, даже по его непосредственному начальнику Абакумову… Нашел ли там Ловец фамилию «Угрюмов» с пометкой «до ЧК служил агентом охранки, внедренным в рабочее движение»?

Этот страх странным образом переплетался с другим, новым чувством — головокружительной возможностью. С этими знаниями он мог не просто выживать и строить карьеру, он мог взлететь! Мог предупредить о провалах, указать на предателей, спланировать блестящие операции. Стать незаменимым для самых высших руководителей. И тогда уже никакое прошлое не сможет его достать. Он будет не тем, кого нужно проверять, а тем, кого нужно беречь, как национальное достояние.

Но, для этого нужен был результат. Нужна была победа, к которой он приложит руку с помощью этих знаний. И Ловец был ключом к первой, самой рискованной части этого плана, к первой серьезной победе. «Нет, жаль, конечно,