Безродный - Шурик Сливкин

Чёрный мундир, безупречный. Пластырь на скуле — свежий. Руки — на столе, пальцы сцеплены. Тени вокруг них — спокойные, домашние. Лицо — серьёзное, взрослое, с тем выражением оскорблённого достоинства, которое Черновы надевали, как другие надевают галстук: привычно, безупречно, по случаю.

Четвёртый. Лично. Не юрист рода, не представитель — наследник. Пришёл сам. Это — заявление: дело достаточно важно для того, чтобы Чернов-младший явился в Совет.

Или — он хочет видеть мою реакцию. Лично. Вблизи.

— Садитесь, Безродный, — сказал Северов. Голос — ровный, директорский, без симпатии и без враждебности. Голос человека, который разбирает инцидент, а не выносит приговор. Пока.

Кирилл сел. Единственный стул — у стены, напротив стола. Так, чтобы все четверо смотрели на него. Допросная расстановка.

Мило.

— Перед Советом — жалоба рода Черновых, регистрационный номер 447-Д, — заговорила юрист. Голос — сухой, чеканный, каждое слово — как скрепка в документе. — Суть жалобы: вчера, в 18 часов 47 минут, в столовой Академии курсант Безродный Кирилл нанёс физический удар курсанту Дёмину Олегу, представителю рода Черновых. Удар зафиксирован системой видеонаблюдения. Запись приобщена к делу.

Дёмин Олег. Теперь у бесцветноглазого есть имя. Олег. Звучит почти по-человечески.

— Требование заявителя, — продолжала юрист, — официальная дуэль за оскорбление чести рода. Альтернатива — отчисление курсанта Безродного с передачей материалов в Канцелярию Особых Дел для дальнейшего рассмотрения.

Вот оно. Дуэль — или Канцелярия. Выбор между ареной и лабораторией. Артём не оставил третьего варианта.

Или думает, что не оставил.

Северов повернулся к Артёму.

— Курсант Чернов. Вы представляете жалобу от имени рода?

— Да, господин директор, — голос Артёма — ровный, уважительный, с идеальной дозировкой сдержанного негодования. Как по нотам. — Курсант Дёмин — мой однокурсник и представитель рода Черновых в Академии. Нападение на него — оскорбление рода. Я прошу Совет рассмотреть вопрос о сатисфакции.

— Курсант Безродный, — Северов повернулся к Кириллу. — Ваша версия событий.

Кирилл выпрямился на стуле. Руки — на коленях, расслабленные. Голос — ровный:

— Курсант Дёмин намеренно подставил подножку первокурснице из малого рода. Девочка упала. Еда — на полу, на мундире. Дёмин и его окружение смеялись. Я попросил извиниться. Он отказался. Я ударил.

Тишина. Юрист записывала.

— Вы утверждаете, что была провокация? — спросила она.

— Подножка. Намеренная. Демонстративная.

— На видеозаписи, — юрист открыла планшет, повернула экраном к Северову, — подножка не зафиксирована. Камера расположена над дверью, угол обзора не захватывает нижнюю часть прохода между столами. На записи видно: курсант Зелёнова Анастасия спотыкается, роняет поднос. Курсант Безродный подходит, наносит удар курсанту Дёмину. Без видимой провокации.

Угол камеры. Конечно. Ноги — под столом, камера — над дверью. Подножка — вне кадра. На записи — я подхожу и бью. Точка.

Артём знал угол камеры. Знал, что подножка не попадёт в кадр. Он не просто спланировал — он срежиссировал.

— Это был акт агрессии, — сказал Артём. Голос — мягкий, почти сочувственный. — Я понимаю, что курсант Безродный… не привык к среде Академии. Возможно, в его прежнем окружении физическое насилие было нормой. Но здесь — другие правила.

«В его прежнем окружении.» Капотня. Приют. «Физическое насилие — норма.» Он рисует картину: дикарь из трущоб, не умеющий решать конфликты словами. Красиво. Элегантно. Мерзко.

Северов молчал. Смотрел на Кирилла — тяжёлым, землистым взглядом. Не враждебным, но — оценивающим. Директор Академии, ветеран, Гром. Он видел бои, кровь, смерть. Он видел и мальчишеские драки в столовой. Вопрос: что он видел в этой?

— Курсант Безродный, — сказал Северов. — У вас есть свидетели провокации?

Есть. Сорок человек в столовой. И ни один не встанет, потому что все боятся Черновых.

— Нет, господин директор, — сказал Кирилл.

Артём чуть наклонил голову. Тень улыбки — на секунду, не больше.

— В таком случае, — начала юрист, — на основании видеозаписи и при отсутствии…

Дверь открылась.

Без стука. Без предупреждения. Створка отлетела к стене, и в зал Совета вошёл — нет, не вошёл, ввалился — Данила Волков.

Красно-чёрный мундир, рыжие волосы, лицо красное — не от стыда, от злости. Или от чего-то, что глубже злости. От той внутренней раскалённости, которая у Волковых заменяет совесть.

— Я — свидетель, — сказал он. Громко. На весь зал. — Я видел, что произошло в столовой. И я требую, чтобы меня выслушали.

Тишина.

Северов посмотрел на Данилу. Потом — на Артёма. Потом — на Корнеева. Корнеев — ни одного движения, ни одного выражения. Камень.

— Курсант Волков, — сказал Северов. — Вы не вызваны на заседание.

— Я — свидетель, — повторил Данила. — По правилам Совета, свидетель имеет право на добровольную явку. Глава четвёртая, параграф девять.

Он знает параграф. Данила Волков, который на лекциях засыпает к третьей минуте, — знает параграф устава о правах свидетелей. Либо кто-то подсказал, либо он провёл ночь за книгами.

Корнеев? Нет — Корнеев не стал бы действовать через Данилу. Он здесь, в зале, у него свои методы.

Значит — сам. Данила сам нашёл параграф. Сам пришёл. Сам — решил.

Северов помедлил. Посмотрел на юриста — та кивнула: «Имеет право».

— Садитесь, курсант Волков. Говорите.

Данила не сел. Остался стоять — широкоплечий, красно-чёрный, как столб пламени в дверном проёме. Смотрел не на Северова и не на юриста. На Артёма.

— Я сидел через два стола, — начал он. Голос — грубый, без дипломатии, без расшаркивания. Так Волковы говорят: прямо, как бьют. — Видел всё. Дёмин вытянул ноги в проход. Девочка — Зелёнова — шла мимо. Дёмин поддел ей щиколотку. Она упала. Поднос — на полу. Еда — на мундире.

Артём не шевельнулся. Смотрел на Данилу — спокойно, внимательно.

— Дёмин и остальные смеялись, — продолжал Данила. — Один из них вылил компот ей под ноги. Сказал — «вытри». Девочка стояла в луже и не двигалась. Никто в столовой не встал. Никто. Кроме Безродного.

Пауза.

— Он подошёл. Попросил извиниться. Дёмин послал его. Безродный ударил.

— Один раз, — уточнила юрист.

— Один раз. Открытой ладонью. Не кулаком. Не техникой. Не Ядром. Рукой.

Данила повернулся к Северову.

— Господин директор. Я не друг Безродного. Спросите любого — мы не ладим. Но я видел, что произошло. Это была провокация. Подножка, компот, унижение — всё сделано намеренно, на глазах у всей столовой. Безродный ответил. Жёстко — да. Но не без причины.

Тишина. Тяжёлая, как мокрый камень.

Кирилл смотрел на Данилу. На широкую спину в красно-чёрном мундире, на сжатые кулаки, на рыжий затылок. Данила Волков — горячий, прямолинейный, привыкший быть первым и лучшим. Тот самый Данила, который называл его «мусором» в первый день. Который презирал за отказ от спарринга. Который злился, считал трусом, отстранился.

И который