Кошмарная клиника - Юлия Зубарева

важной. Ну ветер с одной стороны есть, а с другой стороны нет. Стоял бы и смотрел дальше, блаженно улыбаясь, не в силах переключиться с космической фантасмагории на земные пейзажи. Лексей Борович нетерпеливо дернул Ивана за рукав.

— Ты вишь, как дует? Неспокойно нынче у спящих. Не моя эта территория, а всё одно волнуюсь. А ну как пойдут навки по лесу шляться? У меня дети на заимке, да и зверье пострадать может. Вот-вот проснутся — чего делать будем? Ты слышишь меня вообще? Надо что-то делать!

— А чего делать-то надо? — Как он, ветеринар, может помочь спящим за оградой покойникам, в голове не укладывалось. Навок лечить или колыбельную им спеть?

— Сходи туда. Мне ходу нету на чужую территорию, а ты человек вольный. Надысь вязу дупло прочищал, так это оттудова деревяшка. Авось не тронет.

Живое, ходящее дерево с глазами, которого леший приводил месяц назад, действительно сильно пострадало от удара молнии. Другой бы не выжил после того как раскололо ствол, опалив кору с одного бока, вершину обломало, да ветки. Если б сразу обратились, Иван, может, и смог бы нормально помочь, а тут видно Вяз терпел до последнего. Остался обрубок, а не дерево. Самое поганое было, что сгнил сук нижний, сломанный, стал вокруг себя заразу распространять. Чем не гноящаяся рана? Иван стянул тогда у коряги навершие крапивным жгутом, чтоб дальше трещины не пошли. Вычистил рану-дупло, как смог, смолой залил и руками развёл. Он вообще не верил, что деревья после такого восстановиться могут. Благодарности там точно ожидать не стоит. Выжил бы.

— Иди, иди. Чего стоишь? Я тебе тропку-то открою туда, а обратно Милка выведет. Ты ей покричи, если что, — Борович подпихнул Ивана к крапиве поближе, и стебли действительно разошлись, открыв узкую полоску черной, жирной земли, отродясь не видевшей солнца.

— Может, сюда батюшку надо? Я это… с покойниками не очень-то знаю, что делать… Ну чем я там помогу, сами подумайте? — Иван ещё сопротивлялся, стараясь найти вариант, что устроил бы всех, а не только лешего. Сзади его подталкивал ладонями Борович, не желая слушать возражений.

— Буду я ещё этого попенка звать. Вот поглядишь — там уже сам думай, кого просить и чего делать. Лизавете не забудь передать, что жду её. Соскучился.

С последним словом Лексей Борович дал Ивану такого ускорения коленом, что тот проскочил полосу крапивы бегом, лишь бы носом не пропахать. Остановился только у ограды, обернулся посмотреть на вредного старикана, а того и след простыл. Крапива мстительно сомкнула ряды, и возвращаться обратно стало не резон. Фиг пропустят.

Перелезать через ограду не пришлось. В кованном ещё в прошлом столетии частоколе из железных пик была достаточная прореха — как раз напротив сомкнувшейся тропинки. Ивану пролезть хватило. Похоже, Борович не спроста это место выбрал. Нашли тоже ведьмака: то домовых ищи, то навок успокаивай. Кто они такие, эти навки?

Кладбище было похоже и непохоже на то деревенское, что однажды Иван посещал, пока на ферме работал. Хоронили там одного из работников — сердце остановилось во сне. Крепкий дед вроде был, а на работу не вышел как-то раз. Думали, запил сторож, а вот и нет. Скидывались тогда, сколько не жалко. Хоронить из родных так никто и не приехал. Деревенские все организовали сами, начальство выделило автобус. Привезли всех на кладбище, постояли, венки положили и увезли обратно. Вот и все воспоминания. Часовню, говорят, ребята-белорусы достроили, но у него Василиса была на первом месте тогда, да и с дедом видео снимали чуть ли не каждый день — не до того как-то.

Он огляделся, прикидывая, куда идти и чего смотреть, если ничего нет. Могилки стояли кривыми рядами: где ухоженные, а где травой заросли. По вершинам вязов гулял ветер, не долетая, впрочем, до земли. Тихо было, тенисто. Пахло свежей землей, прелой листвой и почему-то грибами.

— Извините, — собственный голос прозвучал как-то хрипло и неуверенно, да и ничего более умного придумать он не мог. Ну не «здравствуйте» же говорить. Тут уже здравствовать некому. Лучше б вообще молчал. Непонятно перед кем извиняться собрался. Нет никого.

Стоять у ограды можно было долго, но и впрямь скоро просыпаться уже на работу. Если вдруг чего — будет орать Милку и убегать. Меч-кладенец, осиновые колья и чего там у ведьмаков полагается ему не выдали — тут только ноги спасут. Аккуратно, стараясь не топтать холмики без оградок, он двинулся вперёд, скорее наугад, предполагая, что выход должен находиться с противоположной стороны от поля. Оставаться или идти — это вам не «To be, or not to be». Дурацкий выбор, как во второсортных фильмах ужасов. «Чего там такое страшное? Пойду посмотрю».

Впрочем, страшного ничего не было. Тишина на кладбище; только ветер наверху шумит, а тут, среди оград, даже не шелохнется ничего. Шагов через сто, когда Иван уже было осмелел и стал по сторонам смотреть, пытаясь прочитать написанные на крестах фамилии, заметил, наконец, кого-то. На соседнем ряду чья-то сгорбленная спина в платье в горошек поправляла цветы на могилке. Иван дернулся было спросить дорогу, но бабулька сама окликнула:

— Милок, не поможешь крест поправить? Совсем покосился, окаянный.

Старушка совсем не походила на мертвячку, да и роста была на две головы ниже Ивана. Худенькая, в платке и войлочных ботиках.

«Из таких самые страшные монстры и получаются», — еще подумал Иван. Оглянулся: может, там ещё пара бабулек притаилось? Но кладбище было пустым, как и прежде. Впрочем, монстр эта бабка или нет, а крест действительно покосился. Непорядок. Может, она из-за этого и успокоиться не может, а леший панику навёл?

— Я тебе помогу, бабуль, только ты меня не ешь, пожалуйста, я не вкусный. Тебе чего не лежится, бабушка? Наработалась за жизнь, пора бы и отдохнуть, — продолжая забалтывать подозрительную старушку, Иван бочком приближался по сложной траектории к наклонённому кресту. Старался идти так, чтобы между ним и бабкой было хотя бы две оградки, да и по сторонам поглядывал.

— Да я, милок, людей отродясь не ела. Шумит-то, слышь, как тревожно на душе сквозит. Вот смотрю, а у деда маво крест поклоны бьет. Ему-то чего? Как был тюфяком, так и лежит, с боку на бок не повернется. Вот и полезла старая сама. Ты уж подсоби, баба Мотя я, с Заречной улицы. Нынче времена лихие пошли, помина не дождёшься. Померли, поди, все, вот и не ходят.

— Будет тебе помин, бабуль. Как выберусь, так сразу и закажу. Ты стой как стоишь, я сам, — Иван наконец обошёл