Как я съел ваши фаерболы 4 - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

И в итоге… случилось то, что случилось.

Однако не этой дряни читать ей мораль. Она будет держать ответ перед самим Ярославом, если придется. А не перед этим… сгустком.

— Замолчи, — тихо сказала она.

— Пробирка начиталась романов и решила, что она героиня, — фантом усмехнулся, блеснув клыками. — Знаешь, что самое смешное? Даже сейчас, с хвостами, с огнем, с целым карманным миром… ты всё та же дура в желтом дождевике, которая ждет, что её кто-нибудь полюбит.

Каждое слово било без промаха, потому что стреляло изнутри. Обитель не выдумывала ничего нового, она просто зачитывала вслух то, что Софья сама говорила себе бессонными ночами, и от этого было в сто раз хуже.

Хвосты обвисли. Свечение под кожей замигало.

— Ты не он, — повторила Софья, отступая. — Настоящий… настоящий хотя бы не… не тратил на меня столько слов…

Фантом наклонил голову, признавая укол, и поднял руку.

Раздалось тихое шипение, похожее на треск разрываемой толстой простыни. Вокруг его пальцев вспыхнули Призрачные Когти, пять фиолетовых лезвий, дрожащих на границе видимого.

Небрежным движением фантом полоснул воздух. Когти прошли не по ней, а мимо, по самой ткани Обители, и метрика пространства разошлась пятью зияющими фиолетовыми ранами. Из разрезов потянуло пустотой, той самой, беззвучной и окончательной.

— Твой садик, — сказал он, — режется, как марля. Как и всё, что ты когда-либо построишь.

И пространство сломалось окончательно.

Оранжерея, которая виднелась через пространственные разрезы, взвыла скрежетом. Ржавые ребра каркаса пришли в движение, стекла посыпались звенящим дождем, и стены поползли внутрь, друг к другу, с оглушительным скрежетом арматуры по бетону.

Этот звук Софья тоже знала.

Память услужливо развернула картинку: технический коллектор под Академией, ночное дежурство, авария и сдвигающиеся стены аварийного шлюза, между которыми она застряла на четыре самые долгие минуты своей жизни. Тогда её вытащили за шиворот в последний момент, и она полгода потом не могла заходить в лифт.

Обитель раскопала и это. Разумеется, раскопала.

Серый мир вокруг перестроился в бетонную кишку коллектора. Монолитные стены наползали с двух сторон, неторопливо, с гидравлической неотвратимостью, и между ними оставался коридор метра в три, который сужался с каждым вздохом.

— Это иллюзия, — Софья вжала голову в плечи, озираясь. — Это просто иллюзия, стены не настоящие, я хозяйка, я тут хозяйка…

Под ногами чавкнуло.

Из трещин в бетонном полу, из углов, из стыков плит сочилась черная плесень. Живая, пузырящаяся, она расползалась глянцевыми языками, пожирая последние островки травы, и Софья попятилась от неё чисто рефлекторно, всем существом, потому что лисья память орала об этой дряни в голос. Плесень Бездны, та самая, что жрет Разломы, миры и всё, что зазевалось.

Один язык дотянулся до её ботинка и зашипел, пробуя подошву на вкус.

— Кыш! — Софья отдернула ногу. — Брысь! Фу!

Отступать было некуда. Слева наползала стена, справа наползала стена, снизу подбиралась плесень, а впереди, в сужающемся просвете, стоял фантом Ярослава и лениво разминал пальцы с когтями.

— Знаешь, как это будет, — сказал он ровным тоном, каким сообщают прогноз погоды. — Стены тебя не убьют, только прижмут. А вскрою тебя я. Живьем, прямо на асфальте, аккуратно, по учебнику. Ты же медсестра, тебе понравится точность разрезов.

Он шагнул ближе и занес руку.

Софья вжалась спиной в холодный бетон, и в этот момент, на самом дне паники, где уже не оставалось места ни для гордости, ни для сарказма, у неё в голове щелкнуло.

Стоп.

Настоящий Ярослав никогда бы не сказал «тебе понравится». Настоящий вообще не стал бы разговаривать так долго, он всегда говорил хоть и лениво, но коротко и по делу. Словно разрез скальпеля.

А это существо чесало языком, смаковало, растягивало. Оно кормилось. Каждой её слезой, каждым ударом её загнанного сердца, каждой каплей страха.

Софья и раньше это знала, но теперь… она Осознала.

Голодный старый мир, переживший всех хозяев, ломал её через колено самым надежным инструментом, какой нашел в её голове: через любовь и ужас перед Альфой. И если она сейчас сломается, если снова станет той девочкой, которая верила мошенникам и плавилась перед манипуляциями… То Сад переварит её волю первой, а тело потом, на десерт.

— Так вот ты как со мной, — прошептала Софья.

Когти фантома опустились ниже, целясь под ключицу. Плесень обвила щиколотку теплой мерзкой петлей. Стены сожрали еще полметра пространства.

А Софья вспомнила Диану. Как та вытащила её, размазанную, из грязи, сунула деньги и сказала своим капризным голосом: «Волчонок твоих косяков не совершал».

Жертвы не спасают детей. Жертвы не усыпляют особняки, полные монстров. Жертвы не отгрызают корни зубами и не кормят собой умирающие миры.

— Хватит, — сказала Софья.

Голос вышел незнакомый. Низкий, с рычащей ноткой на дне.

Она подняла голову и посмотрела фантому прямо в черные глаза. Желтые вертикальные зрачки сузились в две бритвенные щели, клыки выехали из десен на полную длину, а восемь с половиной хвостов медленно поднялись за спиной и вспыхнули по кромке синим огнем, разгоняя серую муть.

— Ты не Ярослав, — произнесла Софья, отлепляясь от стены. — Ярослав… хотя бы убежище мне дал и соком напоил. А ты просто голодная дыра, которая разучилась разговаривать вежливо.

Фантом замер с занесенной рукой. По его идеальному лицу пробежала рябь, как по воде от брошенного камня.

— И знаешь что? — она сделала шаг вперед, прямо в чавкающую плесень, и та с шипением отползла от синего пламени на её ботинках. — Дождевик я, пожалуй, оставлю. Он мне идет. А вот жертву в нем ты больше не увидишь.

Обитель её дерзость не оценила.

Вернее, оценила по-своему: как повод нажать посильнее. Фантом Ярослава перестал изображать раненое самолюбие, рябь на его лице разгладилась, и стены рванули навстречу друг другу с утроенной скоростью.

Бетон сомкнулся вокруг неё тесным пеналом, оставив узкую щель, в которой помещалась только она и черное марево, из которого на неё смотрели глаза без белков. Плесень сжала кольцо, и восемь с половиной хвостов, вся её гордость, весь её веер, испуганно прижались к ногам, как у нашкодившего щенка.

— Смелая речь, — сказал фантом. — Записал. Зачитаю на твоих похоронах.

Рука с Призрачными Когтями поднялась и зависла над её грудью. Пять фиолетовых лезвий гудели в сантиметре от Ядра, и Софья кожей чувствовала их холод, стерильный, как сталь операционного стола.

И тогда Софья сделала единственное, чего от неё не ждали.

Она закрыла глаза.

— Слушай меня, — прошептала она.

Не фантому. Мимо него, сквозь него, самой Обители, всей этой голодной, старой, брошенной вселенной размером с городской парк. Лисий шепот, всплыло название из