Как я съел ваши фаерболы 4 - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

— Слушай меня, старый сад. Ты ешь мой страх, и он вкусный, правда? Свежий, жирный, девять сортов сразу. Так вот, я не буду его прятать.

Когти дрогнули над её грудью.

— Забирай, — шептала Софья. — Весь. Страх перед ним, страх перед Комитетом, страх, что я никчемная, что я пробирка, что меня никто никогда… Всё забирай. Это моя приправа к моей мане.

Тишина упала такая, что стало слышно, как гудят когти.

А потом черная плесень остановилась.

Вся, разом, по всей иллюзорной кишке коллектора. Глянцевые языки замерли, приподнялись, будто принюхиваясь, и потекли. Не к Софье. Мимо неё, между её ботинок, со всех углов и трещин, прямо к ногам фантома Ярослава.

— Что… — начал фантом.

Плесень собиралась в ком. Огромный, копошащийся, черный ком нарастал у его ног, вбирая в себя тени, серый туман, обрывки кошмара, весь страх, который Софья только что честно выложила на стол. Ком пузырился, вздувался, обретал форму, и форма эта была…

— Жаба, — ошалело сказала Софья, открыв глаза. — Это жаба.

Исполинская теневая жаба размером с грузовик восстала из месива, расправив мокрые черные бока. Кожа её переливалась, как нефтяная пленка, а глаза, два блюдца расплавленного золота, уставились на фантомного Ярослава с выражением глубокой гастрономической заинтересованности.

Фантом успел развернуть когти в её сторону.

Жаба открыла пасть.

Длинный язык вылетел одним коротким, влажным, оглушительно чавкнувшим движением, обвил лже-Ярослава вместе с когтями, угрозами и незаконченным приговором, и втянул внутрь. Челюсти сомкнулись со звуком захлопнувшегося чемодана.

Кошмар лопнул.

Просто лопнул, как мыльный пузырь: бетонные стены пошли трещинами и осыпались серым прахом, давление на разум исчезло так резко, что Софья пошатнулась, а сквозь тающую серость проступило небо. Настоящее, янтарное, вечернее.

— Ха, — выдохнула Софья. Визуализация страха помогла! Один таракан в ее голове победил других тараканов! — Ха! Сожрала! Ты его сожрала! Умница моя, кто тут хорошая девоч…

Жаба повернулась к ней.

Золотые блюдца глаз смерили Софью с точно тем же гастрономическим интересом, и гигантская тварь сделала шаг, от которого дрогнула земля. Кошмар кончился, а голод, из которого жаба родилась, остался.

Логично. Ужасно логично.

Бежать было поздно, да и некуда. И потом, Софья только что произнесла целую речь про хозяйку, отступать после такого было как-то неловко.

Поэтому она шагнула навстречу.

— Тихо, — сказала она, глядя снизу вверх в золотые глаза. — Тихо, маленькая. Да, я знаю, что ты не маленькая. Это называется терапевтическая коммуникация, нас в училище учили.

Жаба нависла над ней темной горой. Из пасти пахло съеденным кошмаром, горьким миндалем и почему-то болотной мятой.

Софья подняла руку и мягко положила ладонь на склизкую холодную голову.

— Ты мой страх, — прошептала она тем же лисьим шепотом. — Весь, целиком. И знаешь что? Я тебя не выгоню и не убью. Я принимаю тебя. И ты теперь работаешь на меня. Будешь сторожить порог и есть чужие кошмары. Штатная должность, полный пансион. Согласна?

Под её ладонью прокатилась дрожь.

А потом гора начала таять. Не умирать, а именно уменьшаться, стремительно и как-то деловито: черные бока опадали, лапы укорачивались, нефтяная пленка на коже светлела и наливалась мягким фиолетовым свечением изнутри. Через минуту у ног Софьи сидела жаба размером с упитанную кошку, круглая, глянцевая, светящаяся, как ночник.

Из глотки её вместо рева раздалось урчание. Глубокое, бархатное, уютное урчание довольного холодильника.

— Вот, — Софья присела на корточки и почесала жабу там, где у приличных животных бывает подбородок. — Совсем другой разговор. Будешь Клёпа. Не спрашивай почему, у меня стресс, имена выдаю какие есть.

Клёпа моргнула золотыми глазами и приступила к обязанностям немедленно.

Короткими деловитыми прыжками жабка двинулась по разгромленной оранжерее, слизывая остатки черной плесени из углов. Язык работал, как швабра: шлеп, чавк, и еще один клок серого тумана исчезал в светящемся брюшке. С каждым проглоченным кусочком кошмара Клёпа становилась заметно круглее, ламповее и довольнее жизнью.

Последние обломки иллюзорной Академии рассыпались прахом и втянулись в землю. Сквозь ржавые ребра оранжереи хлынуло вернувшееся лето.

Обитель вдохнула.

Софья почувствовала этот вдох всем телом, как чувствуют, когда после долгой болезни спадает температура. Геометрия выровнялась окончательно и как-то навсегда: тропинки легли ровно, горизонт встал по уровню, озеро снова превратилось в зеркало и впервые честно отразило небо.

На центральном Древе, прямо на глазах, среди багряной листвы наливались золотым светом новые персики. Целый урожай, крупнее и ярче прежнего, будто сад извинялся за испорченный вечер.

Ловушка Снов, которую Софья, оказывается, так и не выпустила из руки за весь этот кошмар, вибрировала ровным, чистым серебром. Багровая муть ушла из паутины без следа. Артефакт лежал в ладони послушно и внимательно, как хороший инструмент, и лисья память подсказывала теперь его настоящее назначение: он не только держал пространство. Он умел записывать сны. Ловить, хранить и показывать чужие кошмары и чужие тайны.

— Так-так-так, — протянула Софья, разглядывая обруч с растущим интересом. — А вот это уже, знаете ли, актив.

Ловушка снов не лгала. Софья навела порядок не только в Обители, но и у себя в голове, приняла свои страхи. И это было самое ценное.

Она вышла на порог оранжереи и оглядела свои владения.

Вечернее солнце лежало на кленах, персики светились в кроне Древа, домик на берегу стоял целехонький, даже кривоватая полка пережила апокалипсис. Софья стояла в своем желтом дождевике, помятом, прожженном и заляпанном тиной, и чувствовала себя в нем как в парадной мантии.

Взгляд её стал спокойным. Восемь с половиной хвостов развернулись за спиной широким веером и вспыхнули серебристо-фиолетовым сиянием, таким ярким, что на секунду затмили закат. Половинка девятого сияла наравне со всеми и, честное слово, даже как-то гордо.

У ног заурчало.

Софья опустила глаза и обнаружила, что Клёпа больше не одна. Наевшись до отвала, жабка, судя по всему, решила, что в одну её столько счастья не помещается, и начала почковаться: на траве вокруг Софьи сидело десятка полтора маленьких теневых жабок размером с мандарин. Все светились фиолетовым, все таращились на неё золотыми глазенками и урчали вразнобой, как оркестр, настраивающий инструменты.

— Та-ак, — Софья уперла руки в бока. — Это что за самодеятельность? Я нанимала одного Хранителя. Одного! У меня бюджет, между прочим, не резиновый… Ой, да кого я обманываю.

Одна жабка запрыгнула ей на ботинок и обняла его лапками.

— Ладно, — сдалась Софья через три секунды. — Все приняты. Испытательный срок месяц, оплата персиками и кошмарами. Ты будешь Клёпа-вторая. Ты Клёпа-третья. А ты… у тебя глаза хитрые, будешь Людмила. В честь моих документов.

Жабки согласно заурчали.

Софья подошла к Древу, сорвала персик, теплый и