Князь плесковский - Александр Владимирович Мазин

Трэли, коих здесь называют холопами, у меня появились давно. И всегда радовались, что они именно у меня. Потому что я, по их мнению, идеальный рабовладелец. Мои рабы на Селунде живут лучше большинства свободных здесь, на Руси.

Да я и сам был рабом. Правда, недолго. Не понравилось. Мне. А вот моему главному селундскому управляющему Хаучеку, наоборот, нравится, и навязывать ему свои приоритеты я не собираюсь. Нас все устраивает.

Рабом был и мой названный сын Вихорек, позднее переименованный моим братом в Виги. Вихорьку быть рабом не хотелось и он перестал им быть. И мои соболезнования тому, кто захочет обратить Виги в рабство. Из воинов вообще получаются очень плохие рабы. Опасные.

Конечно, и воинов можно к рабству приспособить. Приковать к веслу галеры, например. Но это дикие нравы юго-восточных государств. У меня галер нет. На моих кораблях раб, севший на рум, автоматически становится свободным. Поэтому сажать на гребную скамью тех, кто сейчас стоял передо мной, я не собирался.

Большинство из тех, кто сейчас стоит передо мной, в прошлом воины. Это осложняет дело. Да, от самых «проблемных» я избавился. Вернул Елдеты.

Однако сейчас, глядя на эти мрачные бородатые рожи, то отчетливо понимал: менталитет этих новоиспеченных холопов далек от холопского. Дай такому плотницкий топор и не факт, что он будет его только к дереву применять.

Чтобы от такого контингента добиться покорности, их нужно ломать. И не факт, что после ломки от этого строя останется хотя бы половина. Потому что воин — это не тот, кто готов убивать по приказу. Воин — тот, кто готов умереть по приказу. Или без приказа.

Приказ их бывшего князя до них довели. И не я. Мне бы не поверили. Для пущего впечатления оглашал волю князя его благородный родич. Но эти — не впечатлились.

Я бы тоже поигнорировал напутствия того, кто обещал меня защищать как родного сына, а потом сына выкупил, а меня нет.

Однако выбора нет: надо этот сомнительный контингент построить. Потому что у меня — стройка. Поднять городские стены. Расширить и укрепить княжеский терем, превратив его в крепость внутри крепости. И для всего нужны рабочие руки. Много.

Само собой, я привлеку к делу плесковичей. Уже привлек. Но этого недостаточно. А значит мне надо убедить этих свежепохолопленных двуногих честно и старательно работать на меня. И я это сделаю прямо сейчас.

Тем более инструменты у меня есть. Ровно такие же, какими в моем прошлом будущем принуждают к покорности офисных клерков и прочих экономистов-продажников-менеджеров их рабовладельцы — менеджеры эффективные. Кнут и пряник. Точнее, пряник и кнут.

— Я предлагаю вам жизнь!

Я оглядел моих будущих строителей. Осознают ли они, что полностью в моей власти?

Похоже осознают. И то, что этот «пряник» пока что еще у меня — тоже. Дополнительный рычаг: жизнь большинства из них никогда им и не принадлежала. Она принадлежала роду. Или дружине, что в принципе то же самое. Сейчас она принадлежит мне, но родня-то у них осталась. Родители, братья-сестры, жены, дети. Как они там, без них? Как они здесь — без родовой опоры? Дать им шанс на возвращение — это как морковка для ослика. Только в моем случае у ослика есть шанс заслужить угощение.

— Я предлагаю вам жизнь. А какой будет эта жизнь, зависит от вас, — продолжил я и сделал паузу, чтобы отец Бернар перевел. Не все здесь понимали по-словенски.

Теперь пряник. Большой. Размерном с тележное колесо.

— Тем, кто готов старательно трудиться там, где я укажу, я дам кров, еду и… — Еще одна пауза. На этот раз подольше. — … А еще ряд. На пять лет!

Осознали? Осознали, голубчики. Еще бы! Перейти из рабов, то есть полных обельных, холопов в работников по договору — это мечта. И я сейчас машу этой мечтой перед их мрачными мордами. Ишь ты! А морды уже не такие мрачные. Большинство уже не в землю пялиться, а на меня. С надеждой. «Скажи, что ты не пошутил, зверюга нурманская?»

Нет, не пошутил.

— Через пять лет те, за кем не будет вины, станут свободны! После этого они смогут вернуться домой или отправиться, куда пожелают, или заключить со мной новый ряд. Если пожелают.

Ишь как оживились. А ведь это еще не все.

— Те, кто будет трудиться усердней прочих, получат по десятой доле марки серебром!

Перегнул. Слишком хорошо, чтобы мне поверили. Но это поправимо. Потому что кнут у меня тоже имеется.

— Тех, кто работать на меня не пожелает, я неволить не стану… — Я сделал паузу для перевода. — Тех я продам. На юг. Там жарко, на юге, а непривычные к жаре мрут слишком быстро, оттого южанам всегда нужна челядь. Им нужны гребцы на их большие корабли, нужны рабы на рудники и каменоломни. Сильные мужчины. Такие, как вы.

Вот так. Даже похвалил.

— Сильные нужны всем, строптивые — нет. Я мог бы и сам сделать строптивых покорными. Мои воины, — кивок на хускарлов за спиной, — умеют это очень хорошо. Но мне нужно строить, а не учить покорности. Потому возиться с ними я не буду. Пусть их воспитанием займутся южане. Они умеют. Вспомните, как обходятся со скотом. С жеребцом, бычком или хряком. Это просто. Потомства от такого скота не будет, но в каменоломни отправляют камень бить, а не размножаться.

Так себе перспектива. Но смирились не все. Вон у некоторых глаза от гнева так и горят. Эти — проблемные. С ними — отдельно.

— Я теперь спрошу: есть ли среди вас такие, кто не хочет ни моим работником стать, ни расстаться с яичками? Есть такие? Выйдите, не бойтесь! За честность я наказывать не стану.

К моему удивлению вышло всего четверо. Ну, тем проще.

— Хорошо. Тот из вас, за кого заплатят выкуп в двадцать марок серебром, получит свободу? Есть такие?

Молчат. И вот это уже не удивительно. Тех, за кого могли заплатить четыре кило серебра, здесь нет и в принципе быть не может.

— У вашей родни нет серебра и у вас тоже, — посочувствовал я. — Это плохо. Вы любите свободу, — я одобрительно кивнул. — Это хорошо. Для воинов. Но вы больше не воины. Вы холопы, которые считают себя воинами. И это плохо для нас всех. Почему? Потому что вы не станете ждать пять лет. Вы попробуете