Князь плесковский - Александр Владимирович Мазин

— … не слыхал о тебе!

— Могу поверить, — соглашаюсь я. — Я добывал свою славу в великих битвах конунгов и королей, о которых ты знать не знаешь. И это не мудрено. Что тут, в ваших вонючих болотах знают о мире? Что мир знает о ваших дрязгах за пучок камыша? Вот и я о тебе не знал до тех пор, твои люди не убили моих данников.

Хорош. Даже бровью белесой не шевельнул. Это предположение. Бровей не видно. Шлем сидит низко. Недурной шлем, надо отметить. На передней пластине даже эмалевая нашлепка имеется с ликом какого-то христианского святого. Какого именно, полагаю, даже отец Бернар не смог бы сказать. Медальон попорчен славным ударом. Интересно, это самого Елдеты приложили или прежнего владельца шлема?

Молчит белобрысый. Тугодум или слова подбирает?

Свита его тоже помалкивает. Их три десятка. Все — серьезные дядьки, не шелупонь, с которой мы прежде встречались. Причем неплохо упакованные дядьки, и собирались не впопыхах за пять минут: брони и прочее сидят как должно.

Ждали меня? Очень возможно.

Все «гвардейцы» тоже белобрысые и в возрасте. В седлах держатся уверенно, но наметанным в европах глазом я уже вижу, что они не обучены конному бою. И луков у нет.

Луки есть у тех, что на забороле. Десятка четыре стрелков навскидку.

А еще пехота, которую я вижу через открытые ворота. Сколько этих сказать не могу, потому что наблюдаю только часть. Но и этих не меньше полсотни. И шлемы у всех. В первом ряду точно. Вот пехотинцы собирались в спешке, построились только что, буквально у меня на глазах. Но тоже показали неплохую выучку. Для здешних мест.

— Зачем ты здесь, норман? Я тебя не звал.

Разродился наконец.

Я осклабился.

Не звал он. Смысл утверждать очевидное? Мы же прямо на дороге стоим, беседуем. Кабы звал, то в дом пригласил бы. В смысле, в крепость.

И хорошо, что не звал. Не хотелось бы объяснять Медвежонку, что драки не будет. Да и как ему объяснишь, если он стопудово не выдержит и озвереет? Не знаю, как бы я выкручивался, если бы белобрысый проявил миролюбие и назвал меня гостем.

— Похоже, ты меня не понимаешь, — говорю я. — Может, мне с тобой по-словенски говорить, а то ваша речь мне не более внятна, чем кваканье лягушек.

Мы говорим на языке, который более-менее воспринимают на всех берегах Балтийского моря. И эст владеет им не хуже меня.

Опять задумался. Прикидывает, можно ли сравнение с лягушками считать оскорблением?

Будь на его месте, например, Стюрмир, тот бы прямо спросил: это ты сейчас нашу благородную, от предков унаследованную речь кваканьем назвал?

А я бы ответил, что такого не говорил. Что это только что сказал сам Стюрмир. И мы бы непременно подрались.

Хотя это хорошо, что эст — тугодум. Полезно для моего замысла. Надо дать время моему засадному полку выйти на боевой рубеж. Поэтому наш диалог будет развиваться постепенно.

— Меня позвал Плесков, — сообщаю я миролюбивым тоном. И даже руку поднимаю, демонстрируя ладонь в мозолях от весла: мол, я не на драку, на разговор настроен. — Отец моей жены попросил меня взять городок Плесков под свою руку. И я его взял. И поклялся оберегать. И город, и людей его, которые теперь мои, и земли их. А если я клянусь, то я это делаю. Боги мне в том свидетели!

— Делай, — Эст невозмутим. — В Плескове. Зачем ты здесь, на моих землях?

Он говорит медленно. Растягивая слова и делая между ними паузы. «Зачем. Ты. В моих…» И скорее всего это не плохое знание диалекта, а манера речи. Высшего с низшим. Ну, ростом он и впрямь повыше, насколько я могу судить. На половину высоты шлема, примерно. И даже не предполагает, насколько легко я могу убрать эту разницу между нами.

— Ты, вижу, и впрямь не очень хорошо понимаешь речь людей моря, — говорю я, подпустив в голос сожаление. — Твои убили моих. Свободных. И я пришел, чтобы спросить тебя, Елдаты, — Я намеренно коверкаю его имя. Полагаю, словенский он тоже знает: — Спросить о том, кто заплатит мне виру за убитых? Ты?

— Почему я? — Рука эста в серой перчатке расслабленно лежит на луке седла. И вся его поза — спокойствие и терпение.

— Потому что убийцы, которых я взял, слишком бедны для этого и направили меня к тебе. И вот я здесь и спрашиваю тебя, хевдинг: ты заплатишь?

— Для того, кто пришел просить, ты невежлив, — сообщает мне эст. — Думаю, сие потому что ты чужой на этих землях и не знаешь, кто я.

Сколько спеси. Ладно, он сам сказал, что я невежлив.

Да и парни мои, небось, уже на стену лезут. Пора обострять. Пусть все наблюдатели глядят только на нас.

— Думаю, ты один из тех, кого мои новые данники называют «чудь», — говорю я, растягивая слова так же, как мой собеседник, и делаю это достаточно явно, чтобы он понял: передразниваю. — В Плескове говорят: вы прячетесь по лесам и воруете у них рыбу. Поэтому вряд ли у тебя есть серебро, чтобы заплатить мне верегельд. Но вижу на тебе неплохую кольчугу. Думаю: я могу ее принять в счет долга. Тому, кто ворует рыбу, она не нужна.

А щечка-то дернулась.

Совсем чуть-чуть, но я заметил. Не так уж ты непробиваем, белобрысый. Есть и у тебя слабые места. Я о дипломатии.

Ого! И свита Елдаты зашевелилась, заворчала, загримасничала. За мечи пока не хватаются, но уже близко.

— Покажи мне свой меч, — говорю я тем же пренебрежительным тоном.

«Покажи мне свой меч». Эта фраза, которой обычно приглашают на поединок. Но эст молчит, поэтому я продолжаю:

— Если он хорош, его я тоже возьму. Не думаю, что ты умеешь с ним обращаться, похититель рыбы. Зачем он тебе? А я подарю меч кому-нибудь из моих дренгов. Но ты не сомневайся: меч тоже оценят по справедливости. По ценам Бирки, например. И цена эта тоже пойдет в счет вергельда. Я веду дела честно!

Ага, честно. В Бирке оружие двое, если не втрое дешевле, чем даже в Новгороде.

Все, иссякла дипломатия. По роже белобрысого видно: я его достал.

— Ты ведешь дела глупо, — цедит Елдаты через губу. — Это ты сейчас отдашь мне свою