Князь плесковский - Александр Владимирович Мазин

Мое пожелание: предоставить для проверки полсотни городской рати Став выполнил.

Ранним утром на большом, едва просохшем после двухдневного дождя лугу, где неделю назад размещалась ярмарка, собралось пять десятков ополченцев. Все при оружии, а половина даже в шлемах и худо-бедно в броньке. В общем, экипированы не хуже, чем городская пехота Елдаты. В строю ратни тоже чувствовали себя уверенно. С такими бойцами вполне можно было выходить против аналогичного ополчения, скажем, полоцкого. А вот десяток моих хускарлов порвет этот строй минуты за две. Или за одну — наш берсерк. И потому мне не очень понравилось чувство собственной важности на этих бородатых рожах.

У меня возникло искушение оторвать Медвежонка от судоремонтных работ, привести сюда и напустить на этих гордых воинов. Было любопытно, как они будут держать строй против Берсерка. В смысле: как долго.

Искушение я подавил.

— Я сам отобрал лучших. Пять десятков ровно, — гордо сообщил Став. — Проверь, каковы.

«Лучшие»? Ну, ну.

Я прошелся вдоль строя. Матерые мужи. Бородищи побольше, чем у Стюрмира.

Вот только бой — это не конкурс плотности волосяного покрова на лице. И возраст в данном случае не плюс, а минус, потому что эти матерые не в битвах матерели, а дома на лавках.

Однако просто послать их по домам: обидеть Става. А это неправильно.

— Самый лучший вой кто? — спросил я у плесковского тысяцкого.

— Вот он, пожалуй, — немного поколебавшись, Став указал на крепкого мужа за тридцать.

Я остановился напротив местного чемпиона. Плесковичи в среднем пониже викингов, то есть ростом в среднем же примерно с меня. Чемпион был покрупнее, размерами не уступал Витмиду.

— Выйди, — велел я. — Как зовут?

Звали крепыша Куяном.

— Кузнец? — уточнил я.

— Умею, — со сдерживаемой гордостью пробасил ратник.

— Дед у него кузнец, — пояснил Став. — И отец. Мастера не из последний.

— А что в рать пошел?

— Третий сын он, — вместо Куяна ответил опять Став.

Могуч Куян, этого не отнять. В остальном — хуже. Из строя выходил, поскользнулся на мокрой траве. Равновесие, правда, удержал, наземь не плюхнулся.

— Вихорек, — Я повернулся к сыну. — Возьми палку и проверь.

— Палку? — Ополченец удивился, но возражать не стал.

На палках так на палках.

Вихорька он не оценил. Я специально попросил сына прийти не в броне, а по-домашнему, в некрашеных штанах и в подпоясанной ремешком простой рубахе. Ну как в простой — шелковой, но тоже белой, без вышивки. И безрукавка волчья по случаю прохладной погоды. Признать в нем гридня, тем более моего сына мог не каждый. И ни гривны на шее, ни перстней на пальцах. Только что рукоять ножа из кармашка на сапоге торчит.

— Нет, это он с палкой, — уточнил я. — А ты с тем оружием, к которому привык.

Я бы на его месте выбрал щит и секиру, но он предпочел щит и копье. Глянув на железко, спросил:

— Обмотать?

Что ж, он мне уже нравится. Вряд ли он моего сына признал. Здесь одежда куда важнее лица. А это значит не от того переживает, что может кровь моего сына пролить, а о простом парне заботится.

— Не надо. За кровь, если что, спроса не будет.

Вихорек спрятал усмешку. Он понимал игру и не собирался ее портить.

Палка уже у него. Посох дубовый увесистый, тренировочный. Его он тоже с собой принес.

— Бейтесь, — разрешил я.

Плескович в атаку не попер. Постучал по щиту древком приглашающе: нападай.

Точно не признал в Вихорьке моего гридня. И с учетом этого тоже повел себя правильно. Решил дать возможность молодому себя показать.

И Вихорек показал. Да еще как! Разбежался и удивил даже меня: упер палку в землю и вымахнул вверх в «прыжке лосося».

Чисто выполнил, моим знакомым из Скоген Лифер[1] понравилось бы.

Ратник обалдел.

Отмер, когда Вихорек легонько ткнул его шестом между лопаток. Тогда уж Куян резко развернулся, прикрывшись щитом.

— Ты умер, — сообщил ему мой сын.

Позер.

— Виги! — рявкнул я сердито по-нурмански. — Сказал: проверь человека. Что не ясно?

— Хорошо, отец, — тоже по-нурмански покладисто отозвался сын.

И хлопнул плесковича по правой ноге. На этот раз больно: ратник аж зашипел.

Но не растерялся: ткнул Вихорька копьем в живот. Не достал. Ткнул еще раз, уже в ногу. И пошел работать, напирая, по разным уровням, и не сказать, что совсем уж бездарно.

Вихорек, в точности выполняя мой приказ, дал ратнику себя проявить. И почти не отвечал. Приложил еще пару раз по той же ноге исключительно для стимуляции, когда видел, что противник сбавлял натиск.

Через десять минут картина была ясна. Уровень подготовки: боец строя, умеренно обученный. Причем, как и ожидалось, обученный неправильно. Переучить взрослого дядьку в принципе можно, но зачем? На своем месте, в городских ратниках, он неплох, а для дружины и стар и в себя слишком верит. С последним разобраться тоже нетрудно, но поднимать его на новый уровень я не возьмусь.

— Виги, заканчивай с ним, — приказал я уже на языке франков, потому что обычный нурманский здесь знали многие. — Красиво сделай! А потом похвали. Тихо.

Понравился мне Куян. Не хочу унижать публично.

— Как скажешь, отец, — по-франкски ответил Вихорек.

И сделал.

Зашел сбоку, врезал по левому плечу, отсушив руку и выбив щит, заплел шестом на излом правую руку, заставив выпустить копье, перехватил его левой, одновременно сунув шест в ноги плесковича, сбив того с ног. И вот «лучший из лучших» уже лежит, не смея шевельнуться, потому что в горло упирается острие его собственного копья.

Впрочем, Вихорек тут же перебросил копье в правую руку и протянул освободившуюся ладонь побежденному, помогая встать. И сказал негромко, но рядом услышали:

— Ты славный воин, Куян. Против гридня княжьего стоял достойно.

— В строй, — велел я ратнику.

Тот подобрал щит и побрел, хромая, на свое место.

— Став, — я повернулся к опечаленному воеводе, — давай-ка я сам выберу тех, кого учить стану. Эти неплохи, да, но, сам знаешь: в отроки не просто так молодших берут. Не сочти за труд: собери здесь к полудню тех своих ратников, кто не старше его, — Я кивнул на