Кисельные берега - Василий Анатольевич Криптонов

у нас не было выбора. Танька носила детей к Хранительнице озера, и та закономерно обнаружила у обоих близнецов дар Ананке. Об этом необходимо было сообщить — и мы сообщили. Соответственно о том, чтобы впоследствии обучать близнецов в обычной академии на факультете, скажем, стихийной магии, не могло быть и речи. Им уготована совсем другая судьба. И, разумеется, сделать из этого тайну было невозможно. Так что — да, общество обо всём узнало, и общество это пережило.

Зиновьев дёрнулся от неудовольствия. Это движение было мне хорошо знакомо, оно возникало всякий раз, когда Зиновьева тыкали носом в то, что он ведёт нечестную игру и пытается этого не замечать.

— Это лишь в первый раз их призвала магия Ананке. Потом… они приходили сами.

— И что?

— Что?

— Да: что? Что из этого? Я спросил, зачем они вам.

— А вы не понимаете?

— Право, меня начинает утомлять этот разговор…

— Александр Николаевич… Вы удивляете меня. Мы заключили пакт, но это не значит, что война закончена. Я ведь сказал, что она продолжится, но другими методами, не сопряжёнными с прямым нанесением вреда. Ваши дети подросли, и теперь я сделаю так, чтобы они любили меня больше, чем вас. Вы будете смотреть, как они рвутся ко мне, какими счастливыми возвращаются, как говорят обо мне и только обо мне. И будете понимать, что я победил. Ваши собственные дети…

— Ты больной? — перебил я, заодно перейдя на «ты». — Нет, я вижу, что ты определённо не воплощение здоровья, но речь про голову. Ты серьёзно хочешь настроить моих детей против меня?

— Смените тон, господин Соровский, вы унижаете себя, — нахмурился Зиновьев. — Разве я сказал, что собираюсь настроить детей против? Нет. Речь идёт исключительно о том, чтобы отобрать у вас их любовь. Я стану в их жизнях тем, чем никогда не станете вы. И меня они будут вспоминать с благодарностью, когда я уйду. Может быть, вам и достанется Белодолск, даже весь мир… Но ваши дети будут принадлежать мне. С их ведома и их же любезного согласия.

Мне было трудно сменить тон просто потому, что я лишился дара речи. В голове тоже было феерически пусто. Зиновьев говорил совершенно серьёзно. Этот разваливающийся на части старик продолжал вести войну. Он искренне верил, что сумеет меня достать, зацепить, уязвить… И я мог бы сейчас разнести его в пух и прах. Высмеять. Предложить ему вовсе переехать к нам, если ему того хочется. Но… я не мог. Этот человек, похоже, мог жить лишь в состоянии войны за первое место, пусть даже это будет место в глазах двух детей. Если я у него отберу эту мелочь — он же вовсе развалится. Ну нет у человека больше ничего, не на что опереться в жизни. Выбить у него из-под ног эту шаткую табуретку? Как-то нога не поднимается. Чёрт, ну почему я настолько добр и сентиментален? Главное ему этой доброты с сентиментальностью не показывать — сломается. Как бы так изобразить, что я действительно обеспокоен, что боюсь его победы… Нет, увы, столько актёрского таланта я в себе не наскребу. Одно, впрочем, очевидно: валить отсюда надо. Чем скорее — тем лучше.

— Вы сошли с ума. — Я встал и обозначил лёгкий поклон. — Больше нам не о чем разговаривать. Честь имею.

Мне оставалось три шага до двери, когда он меня окликнул.

— Ваше сиятельство!

И послышалось поскрипывание.

Я обернулся и понял, на что намекал Килька, и чего я не заметил сразу. Зиновьев, прилагая, судя по виду, титанические усилия, крутил колёса инвалидного кресла, в котором и сидел. Он не мог ходить.

Запоздало дошёл до меня намёк Кильки. Ну да, Люцифер, вмёрзший по пояс в лёд, и прикованный к креслу Зиновьев… Тонко, весьма.

— Александр Николаевич… До меня дошли слухи о постигшем вас несчастье.

— Не берите в голову, никуда он не уйдёт, проработает ещё лет десять, как миленький.

— Вы это о чём? — нахмурился Зиновьев.

— А вы о чём?

— О метеорите, разумеется.

— Ах, метеорит… И что вы имеете мне сказать про метеорит?

— Ничего. Просто если у вас сложности с новым жильём, вы всегда можете отправить своих детей ко мне. Уверяю, здесь они найдут такие условия, что не захотят возвращаться.

Хотелось по-простому, бесцеремонно заржать, но я заставил себя дождаться, пока заржёт Зиновьев. Сипло засмеётся, полагая, будто это звучит величественно и угрожающе.

— Благодарю вас, приму во внимание. До свидания!

Я покинул библиотеку. Потом, всё ещё в напряжении, вышел в тот бестолковый зал с балконом, и лишь там позволил себе выдохнуть.

— Теперь вы понимаете мои опасения, Александр Николаевич?

Я вздрогнул, повернулся. Тульпа стояла справа от двери, видимо, поджидая меня.

— Что ты с ним сделала, дьявольское создание?

— Я создание человека, Александр Николаевич. Не стоит приписывать инфернальным силам своих заслуг. Сделала — то, что единственное только и могла. Иссушила его, выпила, измотала. Вы были правы тогда: это — удивительный человек. Пищи в нём хватило на годы, тогда как любой другой продержался бы не дольше недели. Но всему приходит конец. О да, он и сейчас ещё силён, не сломался, не прогнулся, хотя я всё чаще вижу в его глазах это беззащитное чувство, это желание, едва ли не мольбу, чтобы я просто улыбнулась, обняла его, погладила по голове… Но всякий раз, когда я соберусь нанести удар туда — он закрывается и встречает мою атаку контрвыпадом. Это по-прежнему занимает меня, но, думаю, вы видите, что долго так продолжаться не может.

— А как насчёт сбавить напор?

— Тогда я стану выглядеть хуже него, и неизвестно, кто из нас первым шагнёт в объятия тьмы. Ну же, ваше сиятельство! Я не виновата в том, что была создана такой. Проявите милосердие!

— Знаешь, что? Мне кажется, что я уже достаточно был милосердным. Этот полоумный старик пытается отбить у меня детей, что хоть и смешно, однако раздражает. Ты почти сожрала его и теперь хочешь, чтобы я подыскал тебе ещё кормёжки. А может, лучше нам всей семьёй уехать в отпуск куда-нибудь, скажем, на год? А когда вернёмся, здесь уже никого не будет. Останется продезинфецировать и открыть, скажем, музей. Или общественную библиотеку. Дом культуры, я не знаю…

— Накручиваете себя, а на самом деле ничего такого не чувствуете.

— Я уже в том возрасте, когда