Кисельные берега - Василий Анатольевич Криптонов

тех пор минуло пять лет… И — нет, я не думаю, что теперь ваш отец — враг для меня. Ту войну я проиграл, и это невозможно оспорить. Мужчина должен уметь признавать поражения… И я проиграл. Эту жизнь. Целиком. Никого, кроме себя, винить в этом не могу, ведь никто не заставлял меня ставить на кон жизнь. Какого ответа вы ждёте от меня? Я не собираюсь вредить ни вам, ни вашему отцу. Я не хочу больше враждовать.

— Вы подружитесь? — предположил Валера.

— Подружимся? Мы? — Зиновьев, казалось, нешуточно озадачился от такого предположения. — Не думаю, что такое возможно… Ни при каких обстоятельствах. Нет, увы. Я вижу огорчение на ваших лицах, дети. Не стоит того. Так уж устроена жизнь: некоторым людям в ней никогда не стать друзьями. В этом нет ничего страшного. Жизнь, как я однажды сказал, и как подтвердил ваш отец, тем и прекрасна, что разнообразна. Нам приятен огонь, горящий в камине промозглым зимним вечером, и нам радостна прохладная вода в горячий летний полдень. Между собой эти две стихии не подружатся никогда, но в жизни есть место для них обеих.

Появился Килька с подносом, на котором стояли заварочный чайник, две чашечки на блюдцах, а также большая тарелка с обильно покрытыми кремом пирожными.

Близнецы хором выдохнули, демонстрируя восхищение увиденным. Дома их не очень-то баловали сладостями. По праздникам бывал торт, да на прогулках тётя Дарина иногда покупала конфет, строго-настрого наказывая не говорить родителям — вот и всё. Сам я со сладостями завязал, когда обнаружил после тридцати признаки набора веса, а Танька — та и вовсе не была фанаткой (если не считать серебряковских пряников, от которых она отреклась после того как решила выйти замуж за меня). И в целом, как я понял, в среде аристократов это было нормой — ограничивать детей в потреблении сахара. Дети с пелёнок учились получать дофамин более сложными путями, пусть и не знали такого слова. Однако бабушки и дедушки для того и созданы, чтобы баловать внуков. Даже если этого дедушку зовут Эмилем…

Близнецы накинулись на угощение, как голодные… аристократы. То есть, положили на колени салфетки, взяли чашечки, пили мелкими глоточками, пирожные кусали осторожно, по чуть-чуть, чтобы набитый рот не мешал беседе, и ограничились тем, что съели по одной штучке.

— Ешьте больше, — уговаривал Зиновьев. — Ешьте всё, хотите — заберите с собой.

— Благодарим вас, дедушка Эмиль, но мы, право вполне сыты. Пирожные были очень вкусны, а чай великолепен.

Зиновьев вздохнул и махнул рукой.

— Право слово, на склоне лет начинаешь понимать, что, возможно, дети мещан и рабочих более… Впрочем, оставим. Килька, забери поднос! Повтори мне минеральной воды. И положи уже на стол книги, сколько можно ждать!

Опытный Килька не растерялся и выполнил задачи в том порядке, в котором они были озвучены. Сперва исчез с подносом, потом появился с бокалом воды и, наконец, грохнул на стол три старинных фолианта, которые распределил между тремя участниками кружка заговорщиков. На середину стола он положил странное устройство, напоминающее часы с одной стрелкой и без делений на абсолютно гладком циферблате. Взглянул на хозяина и, получив в ответ на взгляд кивок, щёлкнул по стрелке. Та завертелась.

— Уходи, — сказал Зиновьев. — Дальше мы сами.

Килька исчез. Стрелка крутилась, постепенно замедляясь, и остановилась, указав на Валеру. Тот открыл книгу на заложенной странице и, глубокомысленно откашлявшись, начал читать:

— Аллёй мэ́н ра тхэо́й тэ ка́й анэ́рэс иппокорюста́й…

Эмиль Германович прикрыл глаза, наслаждаясь умолкнувшим звуком божественной эллинской речи. Саша в нетерпении ёрзала на стуле: ей список кораблей всегда казался скучнейшей частью поэмы, к тому же она вовсе предпочитала «Одиссею», которая ей и досталась.

Минут пять спустя Зиновьев заметил её страдания и остановил Валеру.

— Александра, теперь вы, — попросил он.

Валера не скрывал облегчения. Читать вслух ему не нравилось никогда, он предпочитал, чтобы читали ему, и теперь с интересом уставился на сестру.

— С первой песни? — спросила Саша, открыв книгу.

— Я полагаю, с любой, — мотнул головой дедушка Эмиль. — Видите ли, это очень, очень хитрое заклятие. Вам следует действовать в согласии со своим сердцем. И ваш непробуждённый дар непременно вас приведёт к нему. Лишь только вы его прочтёте, оковы падут.

— А кто вас заколдовал? — спросил Валера, пока сестра шуршала страницами, изыскивая сцену встречи Одиссея с Навсикаей.

— Это грустно вспоминать, мальчик мой…

— Это ведь была Сфера Семёновна, правда?

— Она была одной из тех, кто наложил на меня это проклятие. Проклятие, благодаря которому я не могу покинуть дом, не могу вновь увидеть солнце… Но — не важно. Не важно, кто послужил причиной. Главное, что я нашёл способ освободиться, и вы, мои возлюбленные дети-Ананке, согласились мне помочь.

— Мы обязательно отыщем его, — пообещала Саша и, ткнув пальцем в текст, заявила: — У меня предчувствие, что я найду его прямо сейчас! — И начала читать: — Ос о мэ́н э́нтха катхэ́ўдэ полю́тляс ди́ос Одюссэ́ўс…

Счастливы дети. Они готовы купиться на всё, что угодно, и не видят в упор торчащих отовсюду белых ниток. Какое-то странное заклинание, которое почему-то таится в совершенно не магических книгах, и его нужно поймать, что могут сделать лишь дети с запечатанным даром Ананке. Какая-то рулетка, вообще непонятно зачем сюда присобаченная. Но они верят, им хватает. Пройдут годы, они подрастут и начнут морщить носы, встречая в книге недостаточно внятное объяснение того или иного. Писателям придётся изрядно попотеть, чтобы захватить их внимание, убедить их в серьёзности происходящего. Но будут ли они счастливы, став такими разборчивыми? Безусловно, да. Но не счастливее, чем сейчас, когда они готовы ночи напролёт оглашать тишину библиотеки невесть как произнесёнными древнегреческими словесами, позабыв про верёвку, свисающую из окна спальни. Ведь они — главные герои этой истории, только они могут спасти несчастного заколдованного дедушку Эмиля. Что ещё нужно, чтобы начать действовать? Если тебе нужно больше — нет у тебя сердца, так и знай.

Глава 8

В гостях у Люцифера

Где-то на середине пути у меня возникла мысль, что я поступаю опрометчиво. Еду один в логово зверя. Однако я выдал себе мысленного подзатыльника и мысленно же сказал: «Стыдись, Соровский! Глупости своей стыдись! Зиновьев связан пактом. И если бы он ценою жизни решился его нарушить, то нет никакой разницы, находишься ты у него