Перелом - Дмитрий Лим

Возвращаясь, я анализировал ситуацию. Моя «империя» теперь существовала в поле напряжения между Торгом, который предоставлял покровительство, и Гроном, который контролировал жизненно важный ресурс. Я балансировал между ними, используя свой продукт как дипломатический инструмент. Но баланс был неустойчивым. Для реальной безопасности мне нужна была собственная сила, не просто один Кай, а сеть Каев, сеть лояльности, которая была бы независимой от воды или щелочи.

Именно тогда я решил, что следующий конфликт должен быть демонстрацией силы. Не оборонительной, а показательной. Чтобы все — от чистильщиков до старшин — поняли, что посягательство на меня или мой бизнес имеет четкую, конечную цену. Цену жизни.

Мой план сработал, но цена оказалась выше, чем я рассчитывал. Грон держал слово: давление на чистильщиков ослабло, вода потекла по прежним нормам. Однако взамен я получил не покой, а пристальное, недоброе внимание человека, привыкшего всё держать в ежовых рукавицах. Моя деятельность теперь проходила под его молчаливым, подозрительным взором. И это внимание, как магнит, притянуло к нам тех, кто решил, что раз на меня смотрит старшина, значит, у меня есть что взять.

Конфликт, которого я ждал, пришёл не от Грона, а из его тени. Один из его дальних родичей, здоровенный кузнечный подмастерье по имени Браг, работавший в мастерской у главного плавильного желоба на нижнем ярусе, решил, что правила дяди не писаны для семьи. Он заказал пробную партию мыла для всей кузни — крупнейший разовый заказ на тот момент. Когда я с Каем доставил тяжёлые свёртки в указанное место у раскалённых воздуховодов, Браг с тремя такими же угрюмыми мужиками встретил нас не для расчёта.

— Вовремя, — хрипло пробасил он, загораживая собой узкий проход обратно. — Но качество не проверить прямо сейчас. Оставляй всё тут. Вернёшься через сутки — получишь монеты, если всё хорошо. Не понравится — заберёшь, что останется.

Это была даже не попытка грабежа с угрозой, а простая, наглая экспроприация. Они стояли, уперев руки в бока, уверенные в своей массе и в том, что родство с Гроном делает их безнаказанными. Кай, как всегда, был безмолвен, но его поза изменилась — он заметно напрягся, будто пружина, взгляд скользил от одного подмастерья к другому, вычисляя порядок действий. Я понял: это тот самый случай. Тот, после которого разговоры должны прекратиться навсегда.

— Я не работаю в кредит, — сказал я тихо, но чётко, понимая, что у них нет в словарном запасе такого слова: кредит. — Товар отдаётся за монеты. Сейчас. Иначе сделка не состоялась.

Браг усмехнулся, и его ребята переглянулись, принимая это за браваду. Он сделал шаг вперёд, его огромная, покрытая ожогами рука потянулась не ко мне, а к Каю — видимо, он решил нейтрализовать угрозу первым. Это было роковой ошибкой.

Кай не стал вытаскивать кинжал. Он двинулся навстречу, как торпеда, и его первый удар — ребром ладони в кадык — был опасен даже без лезвия. Браг захрипел, схватившись за горло, и рухнул на колени. Двое других кинулись на Кая с кузнечными молотами, третий, самый молодой, с диким воплем бросился на меня.

Время замедлилось. Я увидел его перекошенное лицо, свинцовую кувалду, занесённую для короткого удара. Инстинкт и месяцы жизни в вечном напряжении сработали сами. Я рванулся не назад, а вперёд, под его руку, и со всей силы вогнал ему в бок короткий заточенный нож, который всегда носил с собой. Нож был предназначен не для этого, он был для бытовых нужд, но сталь не знает разницы.

Тёплая струя хлынула мне на руку. Парень ахнул, больше от удивления, чем от боли, и застыл, зажимая рану грязными крепкими пальцами. Пошатнулся… Ошеломлённо посмотрел на свою окровавленную ладонь…

«Твою мать…»

Шум борьбы стих так же быстро, как и начался. Кай стоял над телами двух других подмастерьев. Они не были мертвы, но больше не могли подняться. Он посмотрел на меня, затем на моего раненого противника, который очень тихо подскуливал, прижимаясь к стене и медленно сползая по ней.

Тишина после боя была оглушающей. Только хрип Брага, далеко позади, и прерывистое, булькающее дыхание парня у моих ног нарушали её. Он смотрел на меня широко раскрытыми, полными непонимания глазами. Рука его слабо дергалась, пытаясь зажать рану, но кровь продолжала пробираться тонкими струйками сквозь пальцы. Он был жив. Пока что…

Мысль ударила с леденящей ясностью: я должен добить этого парня. Браг должен понять, что за его попытку обокрасть меня, будут санкции.

Кай молча наблюдал, понимая дилемму без слов. Он не сделает этого за меня. Это должен был быть мой выбор, моя грязная работа, мой первый сознательный шаг через черту, которую я уже переступал дважды и не хотел делать это снова.

Глаза парня забегали, он попытался отползти, но его тело уже слушалось плохо, рука, которой он опирался о камень, скользила по слою крови.

Я не смотрел ему в лицо, когда взялся за рукоять ножа. Мой взгляд был прикован к стыку каменных плит на полу рядом с его головой. Я стиснул в кулаке рукоять ножа, настраиваясь на необходимую работу. Это просто нужно сделать… А затем, не давая себе времени подумать, нанёс один точный, тяжёлый удар под подбородок. Хрип оборвался. Тело дёрнулось в последней судороге и затихло.

Перед тем как разогнуться, я вытер лезвие о грубую ткань его же робы. Рука не дрожала, но внутри всё было пусто и холодно, будто я проглотил кусок льда. Это было не как тогда, с Харуном. Тогда были ярость, отчаяние, инстинкт. Сейчас — лишь холодный расчёт и тяжёлое, безрадостное знание: так будет и дальше. Чтобы защитить своё, придётся отнимать чужое. Навсегда.

В глазах Кая промелькнуло что-то вроде холодного одобрения. Браг, сипя и давясь, пытался отползти.

Я подошёл к нему. Не для добивания. Для разговора. Сердце колотилось так, что звенело в ушах, но голос, к моему удивлению, звучал ровно.

— Ты видишь это? — спросил я, показывая ему свою окровавленную руку, а потом обводя взглядом всю кровавую сцену. — Это не его работа.