Перелом - Дмитрий Лим

Грок долго смотрел на меня, и я почувствовал, как его взвешивают, как щупают историю на прочность. Но что он мог найти? Улиц здесь сотни, река мутна и быстра, а город действительно пожирает людей. Наконец он тяжело вздохнул, и в этом вздохе было не столько горе, сколько досада на потерянный инструмент.

— Эх… Ладно. Вины на тебе нет, город — не степь. Три дня. Будь здесь на рассвете, когда соберемся.

Остаток вечера я провел в нише, делая вид, что досыпаю. Все пошло по плану. У меня было три дня. Я дождался, когда ормы уснут и пошёл в сторону своего дома.

Кай не спал. Он сидел в углу на полу, спиной к стене, и в темноте был лишь сгустком еще более непроглядной тени. Я закрыл дверь, прислонился к ней и выдохнул то напряжение, которое копилось часами.

— Все прошло как по маслу, — сказал я тихо, отчетливо. — Поверили. Дали три дня. Через трое суток мы двинемся обратно.

В темноте я услышал, как он слегка пошевелился. Не было ни слова, ни вопроса. Он просто ждал продолжения.

— Тебе остаётся только ждать. Еда в доме есть, её хватит на неделю. Не выходи из дома раньше времени. Когда придут наши постоянные покупатели, скажи им, что Макс — уехал, скоро вернётся. Без подробностей. Мыло — только чистильщикам, из запаса, который я сделал. Понятно?

— Понятно.

Я подошел к закопченному очагу, разжег крошечный огонек от заранее припасенных углей. В слабом свете проступило лицо Кая — все то же каменное, но в глазах, поймавших отблеск пламени, читалось не ожидание приказа, а сосредоточенное понимание. Он уже не был тем воином, что приехал сюда три месяца назад. Он стал чем-то иным — ядром, вокруг которого будет держаться все здесь, в мое отсутствие.

— Значит, ждать, — наконец произнес он. Не вопрос. Утверждение.

— Ждать, — подтвердил я. — Сторожить это место. Работать с поставщиками, которых я тебе указал. Жить тихо. Если через сезон меня не будет… значит, не судьба. Тогда это все твое. Крутись как знаешь.

Кай кивнул, и на его лице впервые промелькнуло что-то, отдаленно напоминающее человеческое выражение — не сочувствие, а признание чужой, схожей боли.

— Тогда удачи, — произнес он, и эти два простых слова в его устах прозвучали весомее любой клятвы.

Мы больше не говорили. Я потушил огонек, и темнота снова поглотила комнату.

Три дня ожиданий прошли в напряженном, почти болезненном молчании. Я бродил по рынкам, делал мелкие покупки, которые могли оправдать мое присутствие в городе, и каждый вечер возвращался в нишу при таверне, где Грок и его ученики ждали наших ремесленников. Они не спрашивали больше о Кае, но я чувствовал, как их взгляды иногда остаются на мне. Я спал мало, а когда спал — видел в коротких, рваных снах лицо шамана Заргаса, его руки, и лицо Айи, застывшее в ожидании.

На рассвете четвертого дня мы покинули город. Я сел на приведенного для меня варга, бросил последний взгляд на туманные, утренние улицы, где в одном из домов, за плотной дверью, теперь жил Кай. И мы двинулись. Путь домой займёт неделю.

Дорога была пыткой знакомых видов. Каменистая земля постепенно начала уступать место степи. Казалось, я уже знал каждый изгиб этой дороги, каждый одинокий камень, что служил нам вехой в прошлый раз. Теперь же каждый знакомый ориентир был словно укором: вот высохшее дерево, под которым мы ночевали; вот расщелина, где нашли немного спасительной тени в один из жарких дней. Виды не менялись, менялся я, и от этого пейзаж казался чужим, равнодушным и насточертевшим.

Мы делали остановки в предписанных местах. Грок был молчалив и погружен в себя, его ученики, вся троица учеников, тоже не разговаривали. Ремесленники — всю дорогу молчали.

Вечера проходили в монотонном ритуале: разгрузить варгов, разжечь скудный костерок, вскипятить воду, поесть. Я лежал, глядя в небо, где не было звезд, мысленно возвращаясь в городскую полутьму и каждую ночь, слушая вой ветра, я продумывал свой план. Людей встречали редко — одиноких кочевников с тощими стадами, обоз торговцев-смельчаков, бредущий в противоположную сторону, к городу. При встрече обменивались кивками, иногда — горсткой соли на новости.

Новости были скудны: мороны стали смелее, вода в дальних колодцах пропала. Ни слова о нашем поселении, о лесе. Эта тишина должна была успокаивать, но она лишь нагнетала напряжение. На седьмой день запах сменился.

Тяжелый дух пыли и полыни стал редеть, его сменила влажная прохлада, а потом — первый, еле уловимый запах хвои. Степь окончательно растворилась, уткнувшись в пологие, поросшие молодым дубняком склоны. Сердце забилось чаще — это были уже наши края.

Мы поднялись на последний перевал, с которого открывался вид на долину и темную полосу нашего леса на горизонте. Грок остановил своего варга и замер, щурясь. Я последовал за его взглядом.

Над зеленым массивом, там, где должно было быть лишь марево теплого дня, в неподвижное небо вставал столб. Не прозрачный дымок очагов, а густой, маслянисто-черный дым, клубящийся и тяжелый.

Грок издал звук, среднее между стоном и рычанием.

Ни слова не было сказано. Он дернул поводья, и его варг рванулся с места с хриплым криком. Остальные, как и я — ударил пятками в бока своих зверей, и мы понеслись вниз по склону, уже не сберегая силы животных, летя навстречу черному дыму.

Камни и корни мелькали под ногами варгов, ветер свистел в ушах, но он не мог заглушить гулкой, нарастающей тишины внутри.

Глава 10

Вниз по склону мы неслись как одержимые, но у самой кромки леса Грок резко осадил своего варга, вздыбив гравий и сухую землю. Зверь встал на дыбы, фыркая кровавыми пузырями из пораненной пасти. Мы последовали примеру орма. Здесь, среди первых высоких деревьев, «лететь» было уже нельзя: корни, вывороченные буреломы, густой подлесок. Угробить варга здесь означало остаться пешим на долгие дни.