Перелом - Дмитрий Лим

— Шагом! — рявкнул Грок.

Он спрыгнул на землю и не оглядываясь ринулся в зелёный полумрак, ведя усталое животное на поводу. Мы двинулись за ним. Бег сменился тяжёлой, почти безумной рысью. Варги, чуя тревогу хозяев, фыркали и мотали головами.

Сначала никто не говорил. Только позвякивание сбруи, прерывистое дыхание и глухой стук копыт по хвойной подстилке. Запах гари становился всё явственнее, теряя примесь дальнего дыма и обретая ужасную конкретность: горелое дерево, тлеющая шерсть, что-то ещё, сладковатое и отвратительное. Молчание прервал один из ремесленников, низкорослый бородач.

— Не очаги это, — пробормотал он, и его говор был громче крика. — Очаги так не воняют. Это горели стены или дома!

— Молчать! — бросил через плечо Грок, но в его приказе уже не было прежней силы, лишь та же животная сдерживаемая ярость.

Ещё один ремесленник, помоложе, с трясущимися руками, заговорил, словно не в силах удержать слова внутри.

— А если… если это набег? Калги? Или лесные…

— Кто ж в такое время? — перебил первый, уже громко. — Сейчас не сезон для набегов. Да и лесные… они же по осени только суются, за запасами. Да и на нас не пойдут!

— Молчать, сказал! — на этот раз Грок рявкнул, обернувшись. Его лицо, освещённое пробивающимся сквозь хвою призрачным светом, было искажено. — Болтовню оставь! Увидим — узнаем.

Но разговор, начавшись, уже не утихал. Он висел между нами, шёпотом полз по цепи людей.

— Помнишь, старик Борк говорил, духи в прошлом году сухое дерево под деревней спалили… — неслось откуда-то сзади.

— Какие там духи! — парировал другой голос. — У нас великий шаман! Он не допустит скверну! Это поджог. Чей-то.

Я шагал, уткнув взгляд в спину Грока, и слушал. Каждое слово впивалось в сознание, складываясь в картины, одна страшнее другой. План, который я выстраивал все эти ночи, рассыпался, как песок, уступая место первобытному липкому страху. Айя. Ребёнок. Дом.

Мы шли так, казалось, вечность. Лес постепенно менялся. Знакомые тропки, промытые дождями и утоптанные ногами, исчезли, уступив место дикой чаще. Грок вёл нас напрямик, ориентируясь по запаху и, видимо, по какому-то внутреннему чутью. Свет сквозь кроны стал приобретать медный зловещий оттенок: отблеск не солнца, а огромного пожара. Воздух стал горячим и едким, в горле першило.

Внезапно лес расступился, и мы вышли на старую гать — бревенчатую дорогу через топкое место у ручья. Здесь, на открытом пространстве, дым был виден явственно. Он клубился серо-чёрной стеной чуть впереди, за следующим подъемом.

Грок первым выскочил на гать, окинул взглядом дымящийся горизонт и резко опустил руку: сигнал «стой». Мы сгрудились вокруг него, варги нервно били копытами по старым брёвнам.

— Здесь оставляем варгов, — он говорил тихо, но так, что слышали все. — Монт, Рогрх — с варгами, — велел он ремесленникам. — В лес, к камню-седлу, место знаете.

— Но что нам там делать? — спросил бородач.

— Ждать. Не шуметь. Если увидите бегущих оттуда — не кричать, не звать. Прятаться. Если мы не вернемся к закату — уходите шагом в сторону реки, к старой заставе. Дальше — сами по себе.

Бородач и молодой ремесленник молча приняли поводы. Их лица были белыми от напряжения, но они не спорили. Грок повернулся к остальным. Его глаза скользили по каждому.

— Оружия у тебя нет, — он бросил это мне не как упрек, а как простой факт. — Иди рядом. Твоя задача — слушать. Шорох, крик, хруст, плач — всё. Понял?

Я кивнул, горло было сухим, а тело не слушалось. Ормы, два здоровенных пацана с обветренными лицами, лишь переглянулись.

— За мной, — Грок сказал это, уже поворачиваясь спиной, и мы двинулись, оставив ремесленников с дрожащими и нервничающими варгами на гати.

Подъём за гатью был крутым и открытым, но мы шли не по тропе, а по самому краю склона, где земля была твёрже и кусты реже. Дым теперь не просто висел в воздухе — он был его составной частью, густой, едкий, с нотами той сладковатой гари, что заставляет желудок сжиматься. Я натянул рубаху на морду, чтобы дышалось хоть немного легче. Ормы, не останавливаясь, сделали то же самое.

Сквозь дым пробивался медный неровный свет: отблески огня, ещё невидимого, но уже близкого. Мы двигались почти бесшумно. Ормы, несмотря на свою грузную силу, ступали, как тени, обходя каждый сухой сучок.

Грок вёл, его плечи были напряжены, голова чуть повёрнута, как у зверя, что чует ветер. Я шёл за ним, пытаясь дышать через рот, и слушал. Но, кроме нашего осторожного шуршания, редкого и тихого шороха опавшей листвы под ногами Грока и далёкого глухого гула, — ничего. Ни плача, ни зова, ни даже обычного треска горящего дерева. Эта тишина внутри дымного шторма была хуже любого шума.

Мы достигли вершины подъёма почти одновременно. Грок замер, резко пригнулся за полуоблетевший куст и встал на колени. Мы последовали его примеру. Впереди, за последней гребёнкой кустов и молодых сосен, лежала ложбина, а в ней — то, что осталось от деревни.

Это не было пеплом. Пепел — это что-то окончательное. Это было ещё горящим, ещё умирающим селом. Половина длинных, узких домов ещё даже стояла, но их стены были чёрными, сквозными, с красными прожилками продолжающегося тления. Другие — просто груды обугленных головешек, из которых, как из гигантских чёрных ран, вырывались клубы дыма и яростные вспышки пламени.

Палисадников не было видно. Плетни исчезли. Центральная площадь, где всегда стоял столб со знаками, была пустым выжженным пятном. Мой дом — частично разрушен и уже не горел.

Но самое страшное — не было движения. Никакого. Ни бегущих людей, ни пытающихся что-то спасти, ни даже… тел. По крайней мере, я не мог различить их в этой гари. Только огонь, дым и эта абсолютная, немыслимая неподвижность.

Один из ормов, тот, что был слева, глухо выдохнул. Грок не шёл дальше.

Тишину разорвал не звук, а движение. Сперва это было лишь колебание дыма в дальнем конце ложбины,