Перелом - Дмитрий Лим

Дверь отвалилась совсем. Одна из балок рухнула внутрь комнаты. И там… там было то, что я уже ожидал увидеть, но что всё равно оказалось хуже любого предчувствия. Оно лежало рядом с нашей кроватью, которая теперь была лишь грудой обугленных дров.

Тело Айи. Горелое, маленькое, как будто ссохшееся ещё до огня. И не целое. Голова была отдельно. Откинута чуть в сторону, словно её просто положили рядом. Волосы, её прекрасные волосы, теперь были коротким чёрным пучком, слипшимся от… от всего. Я не мог смотреть на лицо. Я видел только контур, только эту чёрную, обезображенную форму. Но даже этот контур был ею. По положению рук, по тому, как она лежала, прикрываясь, — как всегда спала, зарывшись в одеяло.

В комнате не было ничего живого. Ничего, что могло бы рассказать. Только дым, тихий и сладковато-омерзительный, и эта картина. Я не зашёл дальше. Просто опустился на колени прямо в пепел в нескольких шагах от того места. Руки сами собой поднялись и закрыли лицо. Но не чтобы плакать. Чтобы не видеть. Чтобы хотя бы на мгновение не видеть.

И в этот момент я почувствовал не боль, не ужас — пустоту. Такую огромную, всепоглощающую пустоту, что даже дыхание остановилось. Внутри ничего не осталось. Ни надежды, ни страха, ни злости. Просто белое гулкое пространство, где ещё секунду назад была целая жизнь. Я не думал о потерянной любви. Была ли она вообще? Но Айя и ребёнок… Это моя семья, которую я не смог уберечь…

Потом я медленно опустил руки и посмотрел вокруг. Разглядывал, как будто искал ответы в этих обломках. Крыши почти не было: несколько балок держались кое-как и могли рухнуть в любой момент, всё остальное открывалось серому низкому небу. И тогда я увидел на дальней стене, у того места, где она всегда вешала свою одежду, металлическую пластину. То самое зеркало. Просто кусок отполированного металла, который её отец привез из города.

Она так любила его. Оно было целым, не тронутым огнём, лишь покрытым слоем сажи. И в нём, в этом тусклом отражении, я увидел себя. Своё лицо — почерневшее от дыма, с белёсыми кругами вокруг глаз, где я тёр их. Смотрел на это лицо, и оно казалось мне лицом совсем чужого человека. Не ученика шамана. Не мужчины Айи. Кого-то постороннего, случайно забредшего в этот дом смерти.

Я поднялся, двинулся дальше, в другие комнаты. Кухня полностью выгорела, там были лишь остатки стола и тело. Женское, тоже обугленное. Но не Лили. По форме, по положению — это была другая. Возможно, одна из соседок, которая пыталась здесь спрятаться. Лили исчезла. И это, эта маленькая деталь, вдруг прорезала пустоту внутри первым острым чувством: не облегчением, а странным холодным интересом. Она исчезла. А шаман… шамана тоже нет. Я обошёл остатки его комнаты, и там не было тел.

Я вышел назад, на улицу. Грок и другие уже двигались по деревне, тихо, методично, как те, кто делает самое тяжёлое дело. Они собирали тела, оттаскивали их в одно место, к старому дереву на краю поселения. Я видел их согбенные спины, видел, как они берут эти чёрные формы на руки, не глядя на лица, и переносят. Никто не говорил. Просто работа. Работа, которую нужно сделать до темноты.

Я стоял у своего порога и смотрел на них, а потом повернулся и посмотрел на деревню. И тут мысль, ясная и чёткая, возникла из ничего: шаман не здесь. Его тела нет среди мёртвых. Он либо сбежал заранее, либо… либо его взяли.

И тогда пустота внутри заполнилась не горечью, не печалью — она заполнилась холодной, тихой целью. Я не буду просто собирать тела. Я не буду просто оплакивать. Я найду его. Найду этого ублюдка, который называл себя защитником, который вёл обряды, который знал всё о деревне и её людях. И если он жив, если он где-то там, вне этого пепелища, то он ответит. Он ответит за каждый этот чёрный силуэт, за каждый обгорелый столб, за Айю, лежащую в пепле с отделённой головой. Он ответит.

Я двинулся к Гроку. Он стоял у дуба, смотрел на уже сложенные несколько тел, его лицо было каменным, без выражения.

— Шамана нет, — сказал я тихо, но так, что он услышал.

Грок обернулся, его глаза встретились с моими. Он молчал несколько секунд, тяжело дышал.

— Значит, его взяли, — произнёс он глухо.

— Мы должны найти его, — сказал я, и это уже было не предложение, не вопрос — это было утверждение.

Грок смотрел на меня, потом на деревню, на дым, ещё клубящийся над некоторыми домами.

— Сначала закончим здесь, — сказал он. — Сначала выполним долг. Затем… затем будет время для другого долга.

Я кивнул. Потому что понимал: он прав.

Я вытащил тело Айи. Её тело и её… голову. Обернул их тем, что нашёл: какими-то тряпками из обгорелого сундука. Тело оказалось страшно лёгким, как будто я нёс не человека, а пустую внутри куклу. Я нёс его, а по щекам текли слёзы, первые за весь этот день.

С каждым шагом я терял не только жену, но и нашего ребёнка внутри неё. Я нёс к дереву то, что осталось от всего этого мирка, и эта ноша была тяжелее любого камня.

Потом я направился за свой дом, к рабским хижинам. Там тоже лежали тела. Я смотрел на них рассеянно, не всматриваясь в черты. Лили здесь не было. А может, и была — я не искал её лицо среди этих обугленных масок. Мой путь вёл дальше, к тайнику. Разум, холодный и отстранённый, уже выстроил логическую цепь: забрать всё нужное из тайника Заргаса. Ему не нужно. Мне — нужно. Для новой, мать его, жизни…

Я вошёл в лесную чащу. Тишина здесь была иной: живой, настороженной. И тогда я увидел в кустах у подножия старого дерева тело. Вернее, не тело. Движение. Лили. Она была жива. Лежала на боку, прижав руку к животу, откуда сочилась тёмная, почти чёрная в этом свете кровь. Её глаза, широко открытые, смотрели в небо сквозь листву. Она дышала, коротко и прерывисто.

Наша взгляды