Перелом - Дмитрий Лим

Когда за деревьями показались чёрные остовы сгоревших домов, я выдохнул. Деревня встретила меня запахом гари и тишиной, которую лишь изредка нарушал треск «углей».

Грок, как и думал, работал не покладая рук. Его фигура маячила на фоне догорающих развалин — орм тащил за ноги тело какого-то мужика, волоча его к общей куче у дуба. Рядом с ним суетились двое его учеников, они сгружали трупы в ряд, словно дрова. Грок увидев меня, кивнул и указал подбородком на груду тел, мол, присоединяйся. Я молча опустил Лили на относительно чистое место у колодца, скинул мешок и пошёл помогать.

Вонь стояла неимоверная. Жирный, густой дух горелого мяса, дерева и тряпья был щедро сдобрен туалетными нотами — от загонов для зверья тоже остались только угли и обгорелые кучки дерьма.

Через час мы управились. Последнее тело — сгоревший до черноты мальчишка лет двенадцати лёг поверх остальных. Грок стянул с головы пропотевшую тряпку и вытер ею лоб, глядя на эту гору мёртвой плоти. Ремесленники тем временем сидели у полуразрушенной мастерской и что-то пили. Они, как я понял, решили не помогать.

И вот, когда всё было закончено, мы подошли к остывающему костру. Грок сел на полено, я пристроился на бревне, напротив. Его ученики остались стоять поодаль, как сторожевые псы.

— Ну и что дальше? — спросил Грок, глядя на догорающие головешки. Его голос звучал глухо, словно он сам не знал ответа. — Деревни больше нет. Людей нет.

Я слушал его и молчал. В голове крутились мысли о мешке, который я притащил, и о том, что теперь это единственный наш козырь. Грок тяжело вздохнул, посмотрел на меня исподлобья, будто ждал, что я предложу гениальный план. Но я не был стратегом. Я был тем, кто выжил, и кто умеет находить выгоду там, где другие видят лишь пепел.

— Есть кое-что, — сказал я наконец и скинул мешок на землю.

Звякнули монеты, глухо стукнули горшочки. Я развязал горловину и высыпал содержимое перед Гроком. Монеты разного чекана рассыпались по выжженной траве, самоцветы блеснули в свете угасающего пламени, а свёрток с бумагами упал чуть в сторону. Грок уставился на это богатство, и его глаза полезли на лоб. Ученики тоже подошли ближе, разглядывая добычу.

— Это что такое? — спросил он, поднимая одну из монет с незнакомым зверем. — Ты где это взял?

— Из тайника Заргаса, — ответил я спокойно, хотя внутри всё дрожало от напряжения. — Я убил его. Он мёртв, лежит под буреломом, и его духи ему не помогли.

Повисла тишина. Я видел, как Грок переглянулся с учениками, как на их лицах появилось недоверие, смешанное с удивлением. А потом Грок расхохотался — громко, надсадно, до кашля. Он хлопнул себя по колену и ткнул в меня пальцем:

— Ты? Убил шамана? Ты ведь ученик!

«Ну, в смысле? Ученик не может убить учителя? Ты сам то понимаешь, что несёшь⁈»

И тогда я начал нести чушь. Не потому, что врал осознанно, а потому что правда — она была слишком простой и одновременно слишком сложной, чтобы в неё поверили. Я говорил о том, что его духи никогда не защищали деревню, что он ссал всем в уши, втирая сказки о покровительстве древних сил.

Разве настоящие духи допустили бы, чтобы деревня сгорела дотла? Разве они позволили бы увести всех детей в рабство, пока их шаман сидит в своём логове, обмазывается дешёвыми мазями и молится пустоте?

— А знаешь, почему он не спас никого? — спросил я, поднимаясь на ноги. — Потому что он никого не собирался спасать. Ему было плевать на деревню. Ему было плевать на ваших женщин и на ваших детей. До этого момента Заргас просто слаще всех жрал и мягче всех спал, да меньше всех работал. Он копил добро, прятал его в тайнике и ждал, пока все сдохнут, чтобы уйти и начать новую жизнь где-нибудь подальше. Вот чем занимаются настоящие шаманы, Грок. Не защитой, а наживой. И это я тоже забрал.

Грок смотрел на меня, его смех угас так же внезапно, как и начался. Он переводил взгляд с монет на моё лицо, и я видел, как в его глазах недоверие медленно сменяется чем-то другим — может быть, уважением, может быть, страхом. Он поднял одну из монет, повертел её в пальцах, затем бросил обратно в кучу и тяжело вздохнул.

— Допустим, ты прав, — сказал он наконец, потирая переносицу. — Но это ничего не меняет. У нас нет дома, нет скота, нет припасов. Даже если мы разделим это добро, каждый получит по горсти монет, которых хватит разве что на месяц-другой пропитания в ближайшем трактире. А дальше — что? Скитаться по трактам и ждатьпока нас не прирежут такие же отчаявшиеся?

Я слушал его и понимал, что он прав. Разделить добычу — самый простой путь, но он ведёт в никуда. Если отряд разбредётся по своим норам — через месяц от нашей маленькой общины не останется и следа. Я посмотрел на учеников Грока, они стояли, опустив головы, и в их позах читалась та же безнадёжность, что и в голосе их наставника. Ремесленники у костра тоже притихли, прислушиваясь к нашему разговору.

— А что если не разделять? — сказал я, и слова прозвучали твёрже, чем я ожидал. — Что если мы используем это всё вместе? Мы можем вернуться в каменную деревню, до неё пять дней пути, если идти напрямую, через лес. Монеты с незнакомыми гербами — это редкость, за них можно выручить вдвое больше номинала. Про самоцветы я вообще молчу — если найти правильного покупателя, за один такой камешек можно получить столько, сколько надсмотрщик зарабатывает за полгода. Я предлагаю не просто разделить это и разбежаться. Я предлагаю пойти в город вместе, вложить эти деньги в дело и начать всё заново.

Грок молчал, и я чувствовал, как его взгляд буравит меня насквозь. Он был старым ормом, видел многое, и его не так легко было провести