Перелом - Дмитрий Лим

— Надо идти, — произнёс, наконец, бородатый ремесленник. Его голос был лишён всякой интонации.

Он не спрашивал и не предлагал. Он просто констатировал неумолимый факт, как смену времени года.

— Зачем? — сорвался шёпот у Ульфа. Он сидел, обхватив колени, и трясся мелкой дрожью. — Что мы там увидим? Пепел и кости. Духи их уже унесли. Мы только… только оскверним это место своим видом.

Я хотел с ним согласиться. Каждая клетка моего тела вопила против этого возвращения. Лучше помнить деревню живой — с дымом из труб, криками детей, стуком молота в кузнице. Войти в это пепелище означало принять реальность. Поставить жирную, окончательную точку. И я был не готов к этой точке.

Внутри всё ещё теплился жалкий, глупый огонёк надежды: а вдруг Айя спряталась? Вдруг чудом выжила? Разум смеялся над этим, называл малодушием, но заглушить его не получалось.

— Не для вида, — глухо отозвался Грок, не оборачиваясь. — Для долга. Они лежат непогребёнными. Их глаза смотрят в небо, а духи мечутся у порога, не зная дороги. Мы должны найти своих. Уложить лицом в землю, как положено. Чтобы они не стали теми, кто стучится в стены в сезон мёртвых.

Он говорил, как я понял, о каком-то древнем законе, о первом долге живых перед мёртвыми.

— А если… если мы их найдём? — спросил я, и мой собственный голос показался мне чужим, хриплым от долгого молчания. — Узнаем?

Грок повернулся, тяжело выдохнул и на мгновение закрыл глаза, а после — сильно-сильно зажмурился. Его лицо исказилось гримасой такой немой муки, что мне захотелось отвернуться.

— Ты должен понимать, ученик шамана… — тихо сказал он, уже глядя прямо на меня. — Надо будет хотя бы узнать своих. Даже если не захочешь. Чтобы в памяти остались не просто «они». Чтобы помнить лица… шрамы и раны. Чтобы у них остались имена. Иначе… иначе это просто чужое горе. А оно наше. Его надо принять и нести, так нас учили предки… Всё.

Он выдохнул, и его плечи, казалось, стали ещё тяжелее от этой ноши, которую он только что взвалил на всех нас. Это был не приказ воина, а исповедь такого же разбитого человека. Он шёл не как победитель или мститель. Он шёл как сын, как муж, как страж, который проспал свой пост и теперь должен был убрать за собой.

Хард медленно поднялся, за ним — остальные. Никто больше не спорил. Просто потому, что иного выбора не было. Можно было остаться здесь, в кустах, и медленно сходить с ума от неопределённости и глупой, бесполезной надежды. Или пойти туда, в самый центр боли, и сойти с ума от ясности. Второе казалось честнее. И даже виделось сейчас каким-то извращённым долгом.

Я встал последним. Ноги были ватными, в груди саднило. Я посмотрел на спины этих мужчин — согбенные, потерянные. Мы были не отрядом. Мы были похоронной процессией, отправившейся хоронить самих себя, свою прежнюю жизнь. Грок кивнул, и мы, не глядя друг на друга, поплелись из лощины навстречу дыму и тишине, которая была страшнее любого крика. Мокрая одежда липла к телу, накопившаяся на волосах влага сбегала по лицу щекотными ручейками, но мы молча шли к пепелищу.

Чем ближе мы подбирались к частоколу, тем явственнее звучала в ушах натянутая звенящая тишина, нарушаемая лишь редким пугающим треском: где-то рухнула прогоревшая крыша, с шипением осела куча углей.

И, сука… запах! Даже моросящий дождь не смог смыть эту мерзость.

Запах висел плотной влажной пеленой, проникал в поры, в волосы, в лёгкие. Сладковатый, тяжёлый, с отвратительными нотами палёной шерсти и жареного мяса.

Каждый силуэт, каждый обгорелый столб на периферии зрения заставлял сердце бешено колотиться, а рука сама тянулась к рукояти ножа, от которого, по сути, не было толка.

Я шёл, стиснув зубы до боли, чувствуя, как холодная пустота внутри начинает заполняться чем-то новым: липким животным ужасом перед тем, что предстояло увидеть.

Мы вошли через пролом — тот самый, где утром были смерть и ярость, а теперь лежали лишь безмолвная тишина и тлен. Первое, что бросилось в глаза, — это неестественность поз. Они не лежали, как спящие. Они застыли в последних судорогах, в отчаянных попытках уползти, закрыться, вцепиться в жизнь.

Чёрные от сажи, обугленные фигуры у порогов, в проёмах, на площади. Я смотрел и не мог сопоставить эти страшные изваяния с людьми, которых знал. Мозг отказывался складывать картинку.

Вот контур, похожий на дядю Барта, ремесленника, всегда такого громадного и неуязвимого. Теперь он был съёжившимся комком горелой плоти в дверях своего же дома. Дальше, у колодца — несколько тел, сваленных в кучу. Три женщины. Дети. Горла перерезаны, и дождь смывает с бледных лиц копоть. Этого мальчишку, что кинут сверху, я даже как-то угощал лепёшкой. Вода в колодце была окрашена в мутно-розовый цвет.

Я отвёл глаза, и они наткнулись на то, что раньше было старым варгом Мироса. Его знали все, варга готовили на продажу. Теперь это был просто огромная туша свалявшейся, местами палёной шерсти.

Я не плакал. Слёз не было. Существовал только этот невыносимый фокус, впитывающий каждую деталь: вырванную дверь, сейчас валяющуюся рядом с тропинкой, разбросанную утварь, разбитый глиняный горшок у нашего… у порога моего дома. Остановился перед ним.

Крыша провалилась, брёвна почернели, сбоку, там, где раньше было жилище рабов, валил слабый, угасающий дымок. Войти в дом сразу просто не было сил. Не было права. Я стоял и тупо смотрел в чёрный провал двери, а эта картинка выжигалась на сетчатке, становясь новой точкой отсчёта в моей жизни.

«Было» и «стало». Между ними лишь несколько часов — и вечность.

Шаг за шагом, медленно, как в тяжёлом сне, я двинулся внутрь. Ноги проваливались в мягкий, ещё тёплый пепел. Пол был усеян обломками, чёрными и нечитаемыми. Сердце не колотилось теперь — оно тяжко, глухо замирало при каждом движении. Я знал, куда иду. В комнату, где мы спали.