Перелом - Дмитрий Лим

Я сжал зубы так, что челюсть заболела, пытаясь вытолкнуть эти образы. Но они возвращались, тихие и безжалостные, как тот самый дым.

Ормы рядом замерли в абсолютной неподвижности. Ульф, молодой ученик, тихо, беззвучно плакал, его лицо было искажено гримасой, которую он пытался сдержать. Грок не плакал. Он превратился в камень, в стражу, которая только наблюдала и подсчитывала силы врага. Но в его взгляде, обычно твёрдом и уверенном, теперь была пустота — пустота человека, который видел конец своего мира.

А для меня этот конец был личным. Айя. Дом. Будущее, которое мы рисовали в долгих вечерах. Всё растворилось в этом едком дыме, превратилось в пепел под лапами чужих зверей. Моя семья в этом мире больше не существовала. Она осталась там, в дымящихся руинах, часть этого общего, безымянного горя.

И я лежал здесь, беспомощный, почти безоружный, и мог только наблюдать, как уводили последних детей деревни. Как уводили её будущее, её последнюю кровь. Внутри росла не ярость, не жажда мщения — лишь огромная, всё заполняющая пустота. Холодная, бездонная, как ночное зимнее небо.

— Мы не пойдём, — просипел Грок. Голос его предавал. — Нас четверо. Мы ничего не сделаем. Только умрём и отдадим им наших варгов в придачу.

— Но дети… — начал было Ульф.

— Дети уже почти мертвы, — перебил Грок. В его словах не было жестокости. Была лишь страшная, окончательная ясность. — Если их поведут через Степь — до рынков дойдут два десятка. Если мы бросимся сейчас — они перебьют их первыми, чтобы не мешались под ногами. Пусть духи решат, кто выживет. Мы будем ждать. Смотреть. Запоминать лица, направление. Это единственное, что мы должны сделать. Это всё, что мы можем сделать…

Воины Санторы собрали детей в кучку посреди выжженной площади. Старший что-то крикнул, и один из его людей стал обходить пленников, суя им в руки какие-то тёмные комки: вероятно, остатки еды или подгоревшие лепёшки. Не из жалости. Так поступают с рабочим скотом, чтобы он не пал в дороге. Дети машинально брали еду, но почти никто не ел. Они просто стояли, прижимаясь друг к другу, глядя в землю.

Я искал среди них знакомые лица. Маленькую Лию, дочь гончара. Братьев Хоргов с их вечными деревянными мечами. Но сажа и расстояние стирали черты, превращая их в безликую цепочку теней. Айи среди них не было. И шамана. Никого из взрослых.

Мы лежали, и время текло, словно расплавленная смола. Санторовцы дали детям немного отдохнуть, а потом рывком за верёвку подняли их на ноги. Цепочка дёрнулась и поплелась обратно, туда, откуда пришла, в восточную часть деревни, к частоколу.

Они уходили, растворяясь в дыму, и, когда последняя алая тряпица исчезла за поворотом, деревня окончательно опустела. Остался только гул тлеющих головней, треск лопающихся балок и тот сладковато-горький запах, который теперь навсегда будет означать для меня конец всего.

Грок не шевелился ещё долго после того, как они скрылись. Потом он отполз назад, за гребень, и мы, оцепеневшие, последовали за ним. Только спустившись в небольшую лощину, где нас скрывали кусты, он позволил себе выдохнуть. Его лицо было пепельно-серым.

Мы молчали. Он молчал. Казалось, слова теперь были лишней, непозволительной роскошью. Что можно сказать, когда внутри только пепел и этот леденящий звон пустоты? Мы поднялись и, не глядя больше на дымящиеся руины, пошли назад, к оставшимся в лесу ремесленникам.

Они встретили нас вопрошающими, уже напуганными взглядами. Грок остановился перед ними, его плечи были ссутулены, будто под невидимой тяжестью.

— Всё, — сказал он глухо, без предисловий. — Деревни больше нет. Все мертвы. Сантора.

Тихий стон вырвался у бородача. Мужчины замерли, в их глазах неверие быстро сменялось той же окаменевшей пустотой, что была в нас. Шок был слишком глубоким, чтобы вырваться наружу сразу.

— Мы подождём здесь ещё, — добавил Грок. — Потом вернёмся. Надо дать душам наших близких увидеть нас. Чтобы они знали, что не все ушли. Чтобы им было за кого держаться.

Мы расположились в лощине. Никто не разводил костёр. Сидели, прижавшись спинами, глядя в серое, затянутое дымом небо. Я закрыл глаза, пытаясь представить её лицо — не в последнем ужасе, а спокойное, улыбающееся, каким оно было тем утром, когда я уходил. Но образ расплывался и уплывал, тонул в чёрном дыму памяти. Оставалось только чувство острой, почти физической боли, будто разом вырвали кусок плоти и души.

Мы ждали. Без слов, без движений. Я слушал тишину, которая теперь была и вокруг, и внутри. Ветер доносил запах гари, и с каждым порывом мне казалось, что я слышу в нём отголоски тихих звуков, шагов, смеха — всего того, что навсегда умолкло. Мы прощались. Не с людьми — их уже не было. А с тем миром, в котором они жили, и в котором совсем недавно жили мы сами. Этот мир кончился сегодня, с восходом солнца над дымящимися головнями. А что будет завтра — не знал никто.

Глава 11

Мелкий дождь моросил уже пару часов. Дым над домами почти пропал. Вечерело…

Грок поднялся первым, и мне показалось, что он не хотел вставать. Его движения были тяжёлыми, будто каждую конечность приходилось отрывать от земли силой воли. Не сказав ни слова, он кивнул в сторону деревни.

Я смотрел на остальных, и по их движениям можно было предположить, что они не хотели идти туда. Им было страшно, возможно. Но приказ «старшего» был понятен.

Надо было вернуться домой, увидеть… найти подтверждение тому, во что отказывалось верить наше сознание.

Тишина в лощине была густой и вязкой, будто мы сидели на дне глубокого озера. Каждый звук — шорох плаща, сдавленный вздох — казался здесь кощунственным. Я боялся пошевелиться, боялся нарушить это хрупкое безмолвие, в котором, как мне чудилось, ещё теплились души тех, кого не стало. Но больше всего я боялся мысли о том, что сейчас придётся делать. Вернуться. Увидеть.

Взгляд Грока был прикован к серой полосе дыма на опушке.