Перелом - Дмитрий Лим

Это — моё. Он охраняет. А я — заканчиваю. Иди к своему дяде. Расскажи ему, что случилось. Расскажи всем, кто захочет услышать. Скажи, что тот, кто попытается обокрасть меня, взять моё без спроса или посягнуть на моё место, — не получит пощады от моего солдата. Он получит это от меня лично. В горло.

Я наклонился к нему ближе, и он зажмурился от ужаса.

— И скажи Грону, что наш союз дорог мне. Но дороже — моё право отвечать. Это был не вызов ему. Это — правило для всех. Понял?

Браг, не в силах выговорить слово, лишь судорожно кивнул. Мы оставили их там, забрав свой товар. Кай молча взвалил на плечи труп и на обратном пути молча столкнул тело в боковой сточный коллектор. Никто не видел. Это был последний, неоспоримый штрих, который ставил точку в истории.

Весть разнеслась быстрее пара по трубам. Не как сплетня, а как холодный, железный факт. Учётчик, который торгует мылом, не только имеет при себе тень-убийцу. Он сам способен нанести смертельный удар и принести «дар» в жертву порядку. Это меняло всё.

Страх перед Каем был абстрактным, он был страхом перед стихией. Страх перед моим собственным, осознанным, расчётливым и жестоким поступком — был страхом перед конкретным человеком, который установил своё правило и не позволит его нарушать.

Теперь я был не просто непонятным элементом системы, балансирующим между силами. Я сам стал силой, которая устанавливает свои законы на перекрёстке интересов. И это знание давало не спокойствие, а новый, более тяжёлый груз. Демонстрация силы состоялась. Теперь предстояло жить с её последствиями.

Глава 9

Прошло почти три месяца с того дня, как «колесо нашего фургона» заскребло по булыжникам въезда в этот город. Теперь это колесо, казалось, вращалось гораздо быстрее, отсчитывая последние дни. Скоро должны были вернуться наши — те, кто привёз нас сюда — чтобы забрать обратно в деревню. Мысль об этом висела в воздухе моей новой, пахнущей щёлоком и воском конторы, словно тяжёлые испарения от чана. Я ловил себя на двойственном чувстве: рациональная часть понимала, что нужно возвращаться, к своим, к порядку, к беременной жене. Но другая часть — та, что за три месяца выковала из учётчика новую силу — с отвращением сжималась при мысли о возвращении в роль ученика шамана…

Вернуться к интригам этого сраного укуренного старика. Вернуться в место, где влстьимущие с трудом терпели меня, тогда как здесь… слишком уж многое я изменил в своей жизни за эти три месяца. Слишком.

Кай стал моей тенью в прямом смысле. Он не просто охранял, он присутствовал, безмолвный и неотъемлемый, как стена. Его молчание больше не было пустым — оно стало языком, в котором я научился читать оттенки. Лёгкий наклон головы — внимание, замершая поза — угроза, едва уловимое движение пальца у бедра — готовность. Мы почти не разговаривали. И потому, когда вечером, в полной тишине подсобки, где сушились новые плитки, он внезапно заговорил:

— Наши вскоре приедут, — сказал он, глядя не на меня, а на пламя горелки. — Мы поедем с ними.

Это было не вопрос. Это была констатация, в которой, однако, я уловил щель для сомнения.

— Да, — ответил я, откладывая учётную палочку. — Таков договор. Нас привезли на сезон. Сезон кончается.

— Ты хочешь вернуться? — его взгляд медленно скользнул ко мне.

Я долго молчал, глядя на свои руки. Руки, которые научились не только взвешивать щёлок и вести подсчёты, но и держать нож, нанося точный, конечный удар. Эти руки уже не вписывались в деревенский уклад.

— Не знаю, — сказал я честно. — Здесь — моё дело. Моя сила. Но там… там свои. Там… проще.

— Проще — не значит безопаснее, — отрезал Кай. — Там ты снова станешь тем, кем был. Здесь ты — тот, кто есть.

В его словах была доля правды. Он замолк, словно собирался с мыслями, что для него было редкостью. Потом произнёс следующее так тихо, что я едва расслышал, но смысл ударил с невероятной силой.

— Я хочу остаться.

Я уставился на него, не веря в услышанное. В каком это нахрен смысле? Ты ученик орма, у тебя своя миссия, так сказать. Да и он всю жизнь знал, что станет ормом в будущем. Какой нахрен остаться⁈

— Что? Как? Твой учитель… блин, Кай, ты же воин. Ты типа, на балансе нашей деревни. У тебя наверняка там семья, друзья…

— Мне нравится жизнь здесь, — пояснил воин. — Там, нет такого… а учитель… он не найдёт меня, если я не захочу.

— Почему? — вырвалось у меня. Я был в полном ахере. — Ты боишься возвращаться? В чём дело-то? Ты боишься учителя?

Казалось, он вообще не собирался отвечать. Но потом его взгляд опустился на собственные сцепленные руки — мощные, исчерченные шрамами.

— Мирос, — он сделал едва уловимое движение подбородком, словно указывая в сторону несуществующей родины, — он пожелал, чтобы ты умер. Я — нож. Острый. Опасный. Но просто нож. Его носят в ножнах и достают, когда нужно резать. Здесь, — он поднял глаза на меня, — ты смотришь на меня, как на равного, а не сквозь меня. Ты спрашиваешь. Ты… оставляешь выбор. Мирос — нет. Если ты вернёшься со мной — меня убьют. Если я вернусь без тебя — тоже убьют. Кто много знает — долго не живёт. Мирос уже делал так… Но я не хочу возвращаться.

В его откровении было что-то, что перевернуло всё с ног на голову. Не его желание остаться — а причина. Мирос… Пожелал, чтобы я умер… С-сука поганая! Не сам пошел убивать, ублюдок. Чистеньким хочет остаться.

Желчь во рту. Горький, едкий привкус ярости поднялся от самого желудка. Не просто интриги. Это был приговор. Исполнение. Шаман, скорее всего, тоже был в этом замешан. Он отправил меня сюда, зная — или надеясь — что город меня сожрёт.

— Убью суку, — прорвалось у