Любовь, космос и цена свободы - Катерина Дэй

Велдор, и спорить дальше никто не решился. — Пусть будет знак. А мы будем внимательными… и, возможно, чуть более щедрыми на награды тем, кто замечает такие знамения. — Пленника по-королевски накормить, выдать одежду, но пока оставить в темнице.

Свита потянулась за королём к выходу, на ходу уже строя теории, сверяя даты и шепчась о возможных династических союзах. Кто-то бормотал о древних пророчествах, кто-то о том, что птичий «знак» надо занести в реестр государственных предзнаменований под особым номером. Зал постепенно пустел, теряя торжественную строгость и снова становясь просто большим помещением, где эхо слишком громко повторяет каждое слово.

Алора окружили стражники. Он не сопротивлялся, не язвил, не бросал многозначительных взглядов, а просто шёл между ними, спокойный и собранный, будто знал: темница — это лишь пауза, а не финал. Когда он поравнялся с Линной, их глаза встретились на долю секунды. В его взгляде читалось тихое: «Ну что, впечатлилась?»

Линна не ответила. Просто смотрела, стиснув зубы, пока его не вывели за двери, и гулкий стук не отозвался в груди неприятным, колючим эхом.

Она осталась одна.

Тишина теперь звенела не от величия, а от того, как сильно Линне хотелось что-нибудь швырнуть. Или хотя бы громко топнуть. Или объявить, что с этого дня в дворце официально запрещаются любые предзнаменования, особенно пернатые.

Взгляд её снова упал на изящный столик у трона, где аккуратной стопкой лежали письма от женихов — от принцев, герцогов и наследников, которые писали о любви, союзах и блестящем будущем рядом с ней. Каждое письмо было словно маленький кусочек идеального плана, который кто-то старательно составлял за её спиной.

«Предзнаменование… династический союз… стратегический ресурс…» — эти слова крутились в голове, смешиваясь с поэтичными описаниями Алора и образом птицы, которая умудрилась попасть точно в цель. И от этой мешанины хотелось не просто злиться, а устроить маленький бунт.

Не сдержавшись, Линна резко поддела носком туфельки край стопки писем. Столик дрогнул, и письма веером разлетелись по полу, шурша дорогой бумагой и рассыпая восковые крошки от печатей.

— Да какое там предзнаменование! — прошипела она, и голос её прозвучал непривычно хрипло от сдерживаемых эмоций. — Это просто игра. Просто очень красивая ложь, чтобы всех очаровать… и чтобы один синий паук чувствовал себя звездой бала!

Она даже фыркнула, представив, как этот «пророк» сейчас спокойно шагает в темницу, довольный собой, будто устроил лучший спектакль сезона.

— Ничего, — пробормотала Линна, наклоняясь и подбирая одно письмо, чтобы тут же небрежно положить его поверх других. — Я ещё с этим синим полукровкой поквитаюсь за его фокусы. Я ему такие предзнаменования устрою, что он сам попросится обратно в темницу… только уже с просьбой о тишине и отсутствии любых птиц в радиусе ста шагов.

В дверях тихо кашлянул один из оставшихся стражников — он не уходил, потому что приказ был ясен: присматривать за принцессой, пока зал не опустеет окончательно.

— Всё в порядке, ваше высочество? — осторожно спросил он.

— В полном, — коротко ответила Линна, поднимая голову и возвращая на лицо привычную маску ледяной невозмутимости. — Просто… сквозняк. Разметал бумаги.

Стражник кивнул, будто поверил, и снова замер у стены, как часть декора.

Линна встала, расправила плечи и медленно пошла к выходу. Но прежде, чем скрыться в коридоре, она на секунду остановилась и посмотрела туда, где только что стоял Алор. Туда, где воздух ещё будто хранил отзвук его голоса.

— Ты играешь с огнём, рихтэн, — прошептала она едва слышно, и в её голосе теперь звучала не обида, а предвкушение маленькой, но очень справедливой мести. — И однажды кто-нибудь решит, что ты слишком опасен, чтобы просто рассказывать красивые истории. А я буду стоять рядом и мило улыбаться.

И, не дожидаясь ответа, вышла, оставив за спиной пустой зал, разбросанные письма и странное, почти весёлое чувство, будто впереди её ждёт не просто расплата, а настоящее приключение.

* * *

А в темнице Алор опустился на скамью и прислонился к холодной стене, закрыв глаза. Но покоя не было. В голове снова и снова прокручивались слова принцессы — её насмешки, её капризное фырканье, её издевательский вопрос про хвост. И от каждого воспоминания внутри поднималась волна глухой, тяжёлой ярости. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели, а хвост, до этого плотно прижатый к ноге, вдруг дёрнулся, будто сам хотел дотянуться до той, что так легко превратила его достоинство в повод для шутки.

В какой-то момент Алору показалось, что он действительно мог бы свернуть ей шею этим самым хвостом — не всерьёз, не до смерти, а просто чтобы она хоть на секунду перестала смотреть на него как на забавную диковинку. Чтобы поняла, что перед ней не игрушка, не «стратегический ресурс», не повод для придворных острот, а живой, гордый аэлорец, у которого есть честь и право на уважение.

Алор сжал челюсти, скинул майку и медленно, осознанно расслабил плечи начав выполнять привычные упражнения, те самые, что помогали ему сохранять ясность ума и держать тело в готовности.

Он опустился на холодный пол, принял упор на кулаки и замер на миг, прислушиваясь к тому, как напрягаются мышцы, как по плечам и груди прокатывается первая волна усилия. Потом начал отжиматься — чётко, размеренно, будто каждое движение было частью какого-то древнего ритуала, который возвращает ему силу и ясность. Костяшки упирались в жёсткий камень, и от этого ощущения реальность становилась острее: холод, тяжесть цепей где-то на краю сознания, запах сырости, въевшийся в стены. Но именно эта жёсткость помогала держать голову ясной. Вниз — на вдохе, медленно, до самого предела, пока грудь почти не касалась пола. Вверх — на выдохе, выталкивая себя силой, будто разрывая невидимые путы.

И с каждым повторением в голове всплывало лицо Линны.

«Спотыкается о собственный хвост…» — эта насмешка снова звенела где-то внутри, и Алор отталкивался от пола чуть резче, будто хотел вытолкнуть из себя эту обиду вместе с воздухом. Вверх. Вниз. Вверх. Каждое движение становилось ответом: «Я не спотыкаюсь. Я держу равновесие лучше, чем любой из вас».

«Зверь… Цирк…» — ещё одна колкость, и он стискивал зубы, чувствуя, как под кожей гуляет напряжение, как мышцы наливаются силой. И в этой злости было что-то правильное: она не разъедала, а собирала его в единое целое, делала крепче.

На очередном подъёме он на секунду задержался в верхней точке, удерживая тело на вытянутых руках, и перед глазами снова встала Линна: сливовые глаза, насмешливо приподнятая бровь, упрямый изгиб губ. «Упрямая, — пронеслось у него в голове. — Вздорная.