Красный код. Том 3 - Алексей Викторович Вязовский

— Это что?

— Это, товарищ Сталин, лаборатория биохимии микробов. Плановой темы там сейчас нет, идут поисковые работы по лизоциму и…

— Пойдемте, познакомимся с сотрудниками.

Комната была небольшая и заставленная. Два длинных стола, на них — сотни плоских стеклянных чашек, в три яруса, на подставках. В чашках сидело разноцветное: серо-зелёное, белое с бахромой, жёлтое, чёрное.

У дальнего стола стояли две женщины в халатах и обе смотрели на дверь так, будто их застали за чем-то стыдным.

Одну я узнал сразу.

Ольга!

Волосы забраны, лицо худее, чем я помнил, и на переносице след от очков, которых у неё раньше не было.

Строева Ольга Андреевна. Врач-ординатор Лечебно-санитарного управления Кремля. Уровень 13.

Ого, прокачалась!

Я стоял в этом сне, смотрел на неё через комнату и ничего не мог, потому что меня тут не было.

Вторая была старше, за тридцать пять, невысокая, круглолицая, с очень прямой спиной.

Ермольева Зинаида Виссарионовна. Заведующая отделом биохимии микробов. Уровень 26.

Все начали здороваться, директор начал представлять сотрудников:

— Ермольева Зинаида Виссарионовна, наш ведущий микробиолог, — заторопился директор. — В этом году утверждена доктором наук. И товарищ Строева, из Лечсанупра Кремля, прикомандирована к нам… у нее тема как раз по нашему плану.

Сталин посмотрел на столы. На три яруса чашек.

— Это вы занимаетесь плесенями?

— Да, товарищ Сталин, — сказала Ермольева — Совсем недавно спустили тему, уже есть успехи.

— А товарищ Строева?

— Она дала нам свой материал. У нее большие наработки. — Ермольева повела рукой в сторону соседнего стола. — Двести сорок высевов, собранных ею самостоятельно. Подвалы, хлебные корки, старое сено, гниющие фрукты. Она вела их одна, в лаборатории Лечсанупра, по вечерам, в инициативном порядке.

Сталин повернул голову.

— Даже так, — сказал он.

Ольга молчала. Ее лицо стало очень бледным, было видно, что она боится сказать лишнего слова.

— Вы врач при Кремле, — сказал ей Сталин. — У вас там что, работы мало?

— Много, товарищ Сталин.

— И зачэм тогда?

Она подумала. Я видел, как она думает — по тому, как у неё сжались пальцы на краю стола, я это её движение знал.

— Я прочитала статью доктора Флеминга, что из плесени можно сделать лекарство от заражения крови, — сказала она. — Решила проверить. Оказалось, что писали мало и что никто этим всерьёз не занимается. Тогда я стала заниматься сама. Это ведь может спасти много людей.

Сталин смотрел на неё секунды три.

Потом отвернулся к чашкам, наклонился к нижнему ярусу и стал разглядывать одну из них, где серо-зелёный круг лежал на мутном.

— Флеминг, — сказал он. — Двадцать девятый год. Пенициллиум.

Директор за спиной перестал дышать.

— Так и есть, — сказала Ермольева. — Александр Флеминг, Лондон. Работа девятьсот двадцать девятого года. А откуда вы знаете?

— Он вылечил кого-нибудь?

— Нет. Он показал, что фильтрат подавляет рост стафилококка. Выделить действующее вещество ему не удалось, и он тему оставил.

— Почему нэ удалось?

— Потому что оно очень нестойкое, товарищ Сталин, — сказала она осторожно. — Быстро разрушается.

— От чего разрушается?

— От нагревания. От кислоты и щёлочи. Само по себе — за несколько суток.

— За сколько?

— Трое суток, иногда четверо.

Сталин выпрямился.

— Значит, греть нэльзя, — сказал он. — Значит, выделять надо на холоду. И лучше в вакууме, потому что в вакууме вода уходит при низкой температуре и вещество остаётся целым. Так?

В комнате никто не пошевелился, все обалдело уставились на Сталина.

Молотов очень медленно снял пенсне.

— Так, — сказала Ермольева — А откуда…

— И ещё, — прервал ее Сталин. — Плесень плесени рознь. Их у вас тут сколько, тры сотни? А работать будет одна. Или ни одной. Значит, главная работа нэ в аппаратуре, а в том, чтобы перебрать всэ и найты ту, которая даёт больше всэго. Самую устойчивую. Вы это делаете?

— Мы это делаем, — сказала Ермольева. Голос у неё сел.

— Давайте выйдем в коридор — Сталин развернулся к двери, все начали покидать помещение лаборатории.

Выйдя, вождь достал спички, раскурил наконец трубку.

— Товарищ Каминский.

— Слушаю, товарищ Сталин.

— С сегодняшнего дня тема приоритетная. Отдэл расширить. Сколько у вас сейчас людэй?

— Четверо, — сказала Ермольева. — Со мной.

— Сколько нужно?

Она замолчала. Такие вопросы задают в кабинетах перед тем, как отказать, и она это знала.

— Не бойтесь, — сказал Сталин. — Говорите сколько нужно.

— Тридцать. — Она сказала это и сама испугалась. — Микробиологов, химиков, лаборантов. И виварий. И еще две комнаты под лаборатории.

— Каминский, записали?

— Записал, товарищ Сталин.

— Товарищ Строеву перевести сюда постоянно. Согласовать с Лечсанупром, если будут возражать — ко мне. — Он повернулся к Ольге. — Вы не против?

— Не против, товарищ Сталин.

— Что вам ещё нужно из оборудования? Из-за границы. Германия, Франция, Америка — всё равно. Составьте мне список.

Директор дёрнулся вперёд.

— Товарищ Сталин, по линии института уже подана заявка на валютное…

— Я нэ вас спросил. — Сталин не повысил голоса и даже не посмотрел в его сторону. — Я спросил товарища Ермольеву. Список составляйте вы, лично. Не то, что положено по нормам, а то, что нужно для работы. Срок — неделя. Через Каминского, копию Поскрёбышеву.

— Товарищ Сталин, — сказала Ермольева, — я должна сказать честно. Мы можем не получить результата. Это может занять годы.

— Знаю, — сказал он. — У нас нэт годов, но начинать всё равно надо сегодня.

Он пошел по коридору, потом остановился, обернулся.

— Ваша работа очень важна для нас, товарищи. Гораздо важнее, чем вы думаете. Я буду курировать вас лично.

А Ольга осталась стоять и смотрела на делегацию, потом мимо прямо туда, где в этом сне стоял я.

Взгляд у неё был странный.

Я успел подумать, что она не может меня видеть.

И тут кино кончилось. Как говорится «электричество закончилось».

Проснулся я оттого, что система начала сыпать сообщения. Но я их не открывал, разглядывал хату. Она была другая, не та, в которой я Зою лишил девственности. Но очень похожая. Лавки, фанерные стены, размалёванные под мазанку, бутафорская печь без дымохода, стол на трёх ножках и четвёртой из кирпича. Единственное настоящее в этой хате было окно, и за окном стоял не тын с подсолнухами, а глухая стена павильона кинофабрики.

Одеяло — стёганое, тяжёлое, из костюмерного цеха, с инвентарным номером химическим карандашом на углу — сползло на пол, открыв мне Зою.

Она лежала на животе, повернув голову к стене, и посапывала — коротко, на вдохе, как посапывают дети. Спина от лопаток до поясницы, была белая до синевы в утреннем свете,