Красный код. Том 3 - Алексей Викторович Вязовский

— А то, что свойство метода — не преступление. Это неизвестная научная проблема. С ней идут не на скамью подсудимых, а на конференцию. Это как если ты посылаешь человека в космос, он при возвращении сгорает в атмосфере, погиб человек — ты такой разводишь руками, ой, плотность атмосферы оказалась выше расчетных значений, новое открытие в науке. В следующий раз усилим броню капсулы в два раза. Сечешь? И никто не виноват.

— Сука, сука

В павильоне хлопнула дверь, похоже пришли на утреннюю уборку.

— Все, отключаюсь. Опросник в корзину, жди меня в штабе, поедем в полк.

Я потряс Зою за плечо, она резко села на постели, натянув одеяло на грудь. На щеке у неё отпечаталась складка от наволочки.

— Что-то произошло? На тебе лица нет…

— Сон плохой приснился. Плохие люди хотят мне навредить!

Зоя провела рукой по моему лицу, поцеловала:

— Мы вместе со всем справимся!

Глава 14

Выехали в десятом часу.

Колыванов увидел меня у машины, просиял и полез здороваться обеими руками. Бровь у него заросла белой полоской через всё веко — стекло тогда чиркнуло вкось.

— От це дило, товарищу командире! Поздравую! Я ж хлопцям казав: цей далеко пиде. А воны мени: та ну, Петро, ты таке проставу давай!

В кабине нас было трое, и это оказалось тесно. Всякий раз, когда Петро переключался, приходилось поджиматься.

Лёва был грустный, все еще страдал от дебафов после вчерашнего застолья.

Он молчал с самого штаба. Сел, отвернулся к стеклу и смотрел на степь так, будто её показывали в первый и последний раз. Я дважды написал в чат, но он только отмахнулся.

А степь между тем перла.

За неделю всё переменилось. Там, где в марте лежала бурая мокрая шкура, теперь шла зелень, сплошная и наглая, и по ней уже пошли жёлтые пятна сурепки. Кое-где мелькало алым — маки, ранние. Вербы вдоль балок стояли в зелёной дымке, и через открытое окно тянуло так, что хотелось остановить машину и постоять, подышать всем этим.

Держать удар мой друг не умел совершенно.

Я это знал ещё по учебе. Тим пёр вперёд, пока складывалось, а на первом серьёзном щелчке выключался — лежал лицом к стене и сутки не разговаривал. Потом отпускало, и он снова был уверен во всём заранее, «котаны качаем тему».

Петро покосился на мою разгрузку. В которую я уже вставил автоматные магазины.

— О. А це шо у вас таке?

— Магазины так ношу.

— На грудях?

— На грудях. Смотри. — Я хлопнул по левому карману. — Правой рукой достаёшь любой, не глядя. Лёжа достаёшь. С колена достаёшь. А теперь представь, что они у тебя в подсумке на боку, а ты в грязи на пузе. Куда полезешь?

Петро подумал, не отрываясь от дороги.

— На бик перевертатись треба.

— Правильно. А тебя в этот момент видно.

— Хм. — Он пожевал губами. — А як лягаеш — не давить?

— Давит. Четыре снаряжённых рожка на груди — это, Петро, два кило железа и свинца поперёк сердца. Не броня. Но если по касательной пойдёт — может, и уведёт.

Он присвистнул.

— От бисова душа. А хто це вигадав?

— Я и вигадав.

— Та ну?

— Ну.

Петро качнул головой и минуты три молчал — рекорд, который он до этого не ставил ни разу.

Потом всё-таки не выдержал.

— Товарищу командире. Я вам сказати хотив, та все не выпадало. — Он поёрзал. — Спасибо вам.

— За что?

— За рапорт. — Он не смотрел на меня. — Ви ж мене там прописали. Шо я мешок з почтою виволок пид обстрилом. А тепер шо вийшло? Гогоберидзе бумагу подав, Олейников подписав — и мени вийшла нагорода.

— Какая?

— Отпуск. — Он произнёс это тихо, как боятся спугнуть. — Десять дён. Додому.

— Куда домой?

— Пид Нежин. Село Кобижча. — Петро глубоко вздохнул. — Батько там, мати. Батьку шисьдесят три, у него нога с восемнадцатого року не гнеться, махновцы прострелили. Вин у нас конюхом при колхозу, бо ходить не може, а с кинями сидячи можна. Мати на буряках.

Полуторка нырнула в яму. Лёва мотнулся плечом в дверцу и даже не заметил.

— Я ж, товарищу командире, почти два роки дома не був. Два роки.

— А писали?

— Писали. Мати не вмие, за неи сусидка пише. Тры письма за зиму.

Он помолчал.

— И дивчина там е.

— О. Давай про нее

— Та шо о… — Петро дёрнул плечом. — Може, е, а може, вже й нема. Ганна. Тоже тры письма и вид неи було, ще до Нового року. А потим тиша. Може, зайнята. А може, — он опять пожевал губами, — може, за Миколу пишла. Микола дома, вин при млыни, у нього руки, у нього хата. А я де? Я тут з баранкою.

— Так поедешь и узнаешь. А баранка… она и в колхозе нужна

— От того и страшно, шо поиду и взнаю. — Он вдруг засмеялся, коротко и невесело. — Я ж, товарищу командире, три мисяци мрияв про отпуск.

Впереди дорога пошла между двумя посадками.

Мы все трое замолчали разом, и даже Лёва повернул голову от окна.

Слева тот же кустарник. Справа посадки. Канавы с обеих сторон, глубокие, гружёная полуторка сядет на брюхо — это я тогда написал в рапорте и повторил Розанову дословно.

Машины уже не было, вытащили, а ехали мы на новой, ее Петро только дали в автобате. Но на обочине осталась вмятая колея, широкая, от летучки.

Петро сбросил газ до самого малого и повёл посередине дороги.

Никто ничего не сказал. Он просто ехал двадцать шагов на второй, глядя строго вперёд, а потом за поворотом отпустило, и он тут же прибавил и заговорил громче, чем нужно, про то, что в этом году сурепка ранняя и что это к сухому лету.

А ещё через километр мы увидели зелёные фуражки.

Пограничный наряд шёл вдоль лесополосы, четверо, и старший поднял руку. Петро уже тормозил, потому что узнал.

— О! Це ж наши знакомые!

Дейнека подошёл к кабине, заглянул, увидел меня и на секунду сделал совершенно человеческое лицо.

— Ковалёв! Ты как? Ого, орден. Наградили?

— Наградили, Мирон.

— Поздравляю. — Он сказал это ровно, без выражения. Обижен?

Я вылез размяться. Лёва остался в кабине.

— А тебе? — спросил я.

Дейнека посмотрел в сторону.

— А нам, Ковалёв, объявили о недостатках в организации службы. Шестеро прорвались через участок, двоих ты уконтропупил. Еще четверых твой взвод. Так и ушло наверх. — Он снял фуражку, вытер лоб рукавом, надел обратно. — Начальник заставы получил на орехи. Я тоже. Наряд, который их упустил, вообще наряд вне очереди.

— Мирон, я в рапорте писал, что