Танец теней - Гурав Моханти

отодвинул тело друга в сторону и заступил дорогу великанше: меч ее остановился как раз у его раненого плеча, все еще сочившегося кровью.

– Только попробуйте сделать это, моя госпожа,– Дурьодхана сделал знак свободной рукой,– и вам очень не понравится то, что последует за этим.

– Джаяцена, – хрипя, выстучал на земле Джарасандх, жестикулируя и говоря одновременно. – Дочь, не надо! Он сам попадет к Яме… Когда заслужит это.

– Царевна Аджат, – громко и медленно произнес Намин – настолько медленно, что великанша смогла прочитать слова по его губам. – Не убивай его! Он нужен! Помни о нашем уговоре.

Меч так и не упал. Смерть снова отвергла его. Конечно, он был нужен им всем. И никому он не нужен был просто потому, что это был он сам. Он был просто им необходим. Как инструмент. Лишь Маржана была с ним честна. Если бы не Бездна…

Марж, ты спасла меня… снова. Карна молча улыбнулся, прикрыв мутные глаза, а Нала прятала Бездну Анаади в складках своего плаща.

 Маржана знала: милосердие к виновным становилось жестокостью для жертв. Поэтому она не злилась на Вьяса за то, что бросил ее. Он, по крайней мере, дал ей шанс исправить свои ошибки, и она обязательно их исправит. Маржана медленно прошла, верней, проползла по кривому переулку. Оттуда, где она находилась, она уже могла видеть возвышающиеся башни арены. Скоро она будет там.

В этом долгом и мучительном путешествии она уже несколько раз натыкалась на какие-то банды, но горожане, увидев ее одежду, обходили ее стороной, а тех, кому и становилось любопытно, отгонял ее отвратительный смрад и еще более отвратительный смех: ее смех был намного страшнее, чем их мечи. Впрочем, самой ей было все равно.

Она спасет Карну. Расскажет ему все. Залечит раны, нанесенные его разуму так же, как он залечил ее искалеченное тело. Если зверь уже освобожден из клетки, она уговорит его вернуться обратно. Она будет любить его, принадлежать ему и боготворить его. Она расскажет правду своей дочери и сыну, и они вместе с Карной уйдут в горы, о которых Карна говорил с такой нежностью.

Пробравшись по переулку, она с трудом выбралась из него, безумно довольная тем, что вышла из мрака навстречу серой ласке рассвета. Путь чуть длинее, чем я думала. Она поползла по скользким, покрытым мхом булыжникам мостовой. Вокруг и позади все еще слышались голоса тысяч людей, гнев их все еще не был утолен. Кто-то выкрикнул имя Дантавакра, и его стали повторять как заклинание. Она поскользнулась на мокрых булыжниках. По переулку текли все расширающиеся потоки воды – и это напомнило ей о днях, проведенных привязанной на кровати у этралов. Лишь по запаху она поняла, что это не вода, а эль. Она попыталась подняться на ноги, но впереди вдруг послышался звон разбитой бутылки.

 Анаади нахмурился: его пьяные друзья швырнули бутылку вниз по переулку – впрочем, его все сейчас злило. Злили приставучие женщины, их назойливые руки скользили по Когтям, ведь они были слишком пьяны. Злили художники, малевавшие при свете свечей убогие изображения Дантавакры Драконоборца. Злили торговцы, пытающиеся продать награбленное из чужих сожженных домов. Злили безрадостные возгласы и пьяная болтовня.

– В-бше-то, мы революционеры, а не алкаши, – сказал он.

– Ты слишком много беспокоишься, Анаади, – сказал его приятель, бывший владелец конюшни, а ныне конюх Саяна. – Мы всю ночь разжигали революцию! Мы заслужили это! За Драконоборца!

– Заслужили что? Ты уронил нашу последнюю… О! – Анаади взболтнул бурдюк, который держал в правой руке, и вылил остатки его содержимого себе в глотку. А затем, вытерев рот, направился от восточного выхода Вирангавата вниз по переулку, за упавшей бутылкой.

– На кашу или в питомцы! – завопил какой-то мальчишка, протягивая ему украденного щенка. Анаади не обратил на него внимания.

Они действительно бунтовали весь последний час, это правда. Гнев пробудился. Гнев, направленный против роста цен, против смертей, против близких, погибших на войне, против голода, против самой войны – весь тот гнев, что копился все десять лет Войн Ямуны, выплеснулся наружу. Но гневу нужны жертвы. Без них он окажется лишь пучком сухих торостинок. Смерть Дантавакры стала искрой, которая превратила огонек в бушующее пламя, слова Справедливость для Дантавакры передавались из уст в уста – и уста эти были голодны.

Они опустошили множество жилищ, построенных чужаками, и сожгли их столько, что Анаади уже жалел, что не начал их подсчет. Его одежда все еще пахла золой квартала Метел. Там они хватали чужаков: копателей колодцев, ткачей седельных сумок, стариков, которые лечили язвы на конских копытах, маленьких девочек, сердитых мальчиков, усталых старух и стариков, вытаскивали их из их незаконно построенных домов, грабили их несомненно незаконно полученное добро – а его было разочаровывающе мало – и поджигали эти лачуги. Людей всех вывели на улицу, и поскольку вокруг не было ни одной телеги, чтобы переправить их в Руки Ямы, их сожгли заживо на общественной площади, чтобы свершилось правосудие.

Когда Анаади выбился из сил, он вернулся в Вирангават, чтобы выяснить, что случилось с убийцей. Зрители, которых он встретил за пределами Вирангавата, праздновали смерть убийцы и возвращение старшей дочери Джарасандха, его дочери Джаяцены, Хранительницы Раджгриха. Оказалось, что именно Джаяцена сразила убийцу в единоборстве, а потом во имя погибшего Дантавакры приказала бесплатно напоить горожан элем. Анаади был только рад присоединиться к пирующим. Раз давали бесплатный эль, значит, все новости были правдой. И, крича: «Слава Джаяцене!», они принялись кутить.

Анаади как раз пытался поймать последнююю бутылку, когда увидел женщину, бредущую вдоль стены. Судя по тому, во что она была одета, это была жрица этралов. Саяна как раз догнал приятеля.

– Прош-шу прощения, что прикасаюсь к вам, послушница, но будьте уверены, я ношу перчатки. – Анаади низко поклонился, помогая ей подняться, – и в этот миг заметил потеки крови и экскрементов на ее голой лодыжке. Запах фекалий ударил ему в нос, и Анаади побледнел, но Саяна этого словно и не заметил.

– Она возбуждает мои чресла, – сказал Саяна, – и она слишком слаба, чтобы сопротивляться.

Анаади пришел в ужас от одной этой мысли.

– Ты не можешь… Она же… Посмотри на нее. Она даже стоять не может.

– А значит, ее уже использовали. Так что она определенно не будет возражать против того, чтоб повторить. – Саяна задрал на закричавшей женщине мантию и отступил, увидев спину, покрытую пролежнями. Но в этот миг Анаади увидел среди пролежней отметку в виде бабочки.

Знак девадаси.