Танец теней - Гурав Моханти

всех. Эта головная боль, Мати, скоро исчезнет.

Шаг четвертый: кликнуть злодея. Если Джарасандха не будет на арене, некому будет бросить вызов лучшему ученику Паршурама. Карна выйдет на арену, подарив миру долгожданного злодея. Ибо может ли герой возвыситься без злодея?

Вьяс был доволен, и, возможно, именно радость от того, что его планы сбываются, подобно представлению на сцене, когда умелая рука отводит в сторону занавес, и зародила в нем жалость к Маржане. В конце концов, у него не было необходимости спасать ее от бешеных собак Унни Этрал. Впрочем, он понимал, что на самом деле жалость тут ни при чем, скорее во всем было виновато чувство безрассудства человека, выигрывающего в азартной игре. Так что он ее спас, но не собирался действительно ей помогать. Так что, подведя ее выходу, он поспешил обратно ко входу в храм, оставив Маржану в черной мантии этралов – это могло помочь ей скрыться. Но теперь хаос должен был стать компасом ее судьбы.

Остался пятый шаг. Пора было дать рождение герою, который объединит Акханд Арьяврат.

 Анаади потратил драгоценное дыхание, чтобы проклясть низкорожденного, который сразил его героя, когда тот спасал ему жизнь. Старательно проталкиваясь меж торчащими копьями, он в последний раз мельком увидел, как император возникает из пыли, поднятой сапогами следующей за ним Багряной гвардии. Димвак и его солдаты наконец перекрыли все галереи, изгнав горожан с арены. А где этот проклятый северный отброс? Анаади не мог заставить себя убежать, не посмотрев в последний раз на убийцу Дантавакры, но внезапно споткнулся и рухнул лицом в песок.

Истощенная женщина, одна из тех Летучих Мышей, что утешали толпу, бросилась к Анаади. Она подняла руку на преследующего ее солдата Багряной гвардии и этим, несомненно, спасла Анаади от получения целой армии синяков. Пусть Анаади и обезумел от произошедшего, но страх перед Летучими Мышами, рожденный частыми казнями, был сильнее. Он вытер глаза и, все так же корчась на земле, неловко поклонился.

Ее лицо приблизилось. Ее глаза, тускло-зеленые, казались поддельным изумрудом.

– Меня зовут Сараи. Я знаю, тебе надо выплеснуть свои чувства, дабы отомстить чужаку. – Сараи, которая, вероятно, была лет на десять моложе, тихонько баюкала голову Анаади у себя на груди, и внезапно на Анаади обрушилась вся несправедливость этого мира. Анаади плакал, как никогда раньше.

– Низкорожденный чужак убил… Дантавакру, – всхлипнул Анаади.

– Точно. И не он один, – пробормотала Сараи, и, казалось, в ее голосе звучала неистребимая тоска. – С этим рештом разберется император. Но лишь с ним одним, а все эти чужеземцы должны быть искоренены, дабы мы остались в чистоте. Мы теряем наше наследие из-за них. Пойдем!

Анаади поднялся вместе с ней, чувствуя, как его озаряет ее неземная мудрость, как сердце наполняет жажда крови. Анаади молча, беззвучно поспешил вслед за остальной толпой в Раджгрих, прочь из Вирангавата – для того, чтобы принять участие в том, что этралы позже назовут «Расплатой».

 Нала решила, что Джарасандха, должно быть, родила великанша, потому что император был просто огромен. Размах его плеч был равен росту Налы, а бедра толсты, как молодое деревце. А еще у него были непропорционально длинные руки, так что булава, которуя он нес, царапала за ним землю. Но когда Джарасандх прошел мимо трупов, его походка оказалась странно плавной для столь крупного мужчины. Если в мире и мог существовать конкурс на императора, в котором бы отбирали по облику, глиняная модель Джарасандха служила бы отправным якорем для судей.

– Он мой, и я предам его пыткам, Паршурам, – сказал Джарасандх, когда они встретились в самом центре кровавых ям. Мритун Джей, повернувшись к ним лицом, стоял на противоположном конце арены. – Он убил моего придворного.

– Он не в себе, Джара, – фамильярно откликнулся Паршурам, вытирая лицо от пыли протянутым Налой лоскутом ткани. – И ты бы знал об этом, если бы участвовал в своем собственном варварском состязании. Разве ты не слышишь, как бьется его зараженное сердце – пусть и слабо сейчас. Разве ты не видишь его глаза цвета календулы?

Темные глаза Джарасандха уставились на Паршурама из темных провалов, нависших над черной медвежьей бородой.

– То есть это он и есть. Твой любимый ученик. Тот самый, которого ты проклял.

Паршурам кивнул.

– И броня…

– Не дает его сердцу расколотиться о грудную клетку до смерти.

– Это не имеет значения. Он содрал лицо моего придворного. Он будет страдать.

– Разве не ты дал указ, что сейчас состоится сражение до смерти. Он не нарушил ни единого правила. Его убийство не будет справедливым, – сказал Паршурам.

– Справедливость – это тщеславие, – усмехнулся Джарасандх.

– Тогда почему Карна должен страдать?

Джарасандх замолчал. Наконец он сдался.

– Нужна помощь? – И в его голосе не прозвучало пренебрежения.

Паршурам кивнул. Нала удивленно вскинула брови. Как и Джарасандх. Паршураму нужна помощь? Насколько же силен Мритун Джей?

– Сложно победить того, кого ты не хочешь убивать, – мягко пояснил Паршурам.

– Я тоже хочу помочь, ачарья, – сказала Нала.

– Ты будешь его отвлекать, – согласился Паршурам.

– А это еще кто? – спросил Джарасандх.

– Ученица ачарьи Паршурама, – гордо откликнулась Нала.

Джарасандх покачал головой:

– Ничему тебя жизнь не учит.

 Аджат поняла, что в толпе закипает насилие, по одному лишь едкому запаху тлеющих углей и золы. Бунтовшиков она увидела позже: большинство из них были магадхскими драхмами или кшарьями, а между ними сновали одетые в черное жрецы, которые, казалось, только и занимались тем, что разжигали гнев толпы своевременными заявлениями и провокациями. Впрочем, на Вьяса и Аджат внимания никто не обращал – этому способствовали его оранжевая мантия и ее пара мечей на поясе. И это было очень хорошо, потому что Аджат, вычеркнувшая из своего списка последнее имя – той самой лысой женщины, что сдала ее сестер насильникам и убийцам, – устала после схватки со стражниками и жрецами в подземелье храма этралов. Надо сказать, что Аджат была весьма удивлена, обнаружив эту женщину на службе у этралов, и почти даже решила пощадить ее, учитывая, через что ей пришлось пройти при посвящении. Почти.

Когда Аджат подняла за шею искалеченное тело жрицы, от ее носа и зубов мало что осталось. Она умерла слишком рано, слишком легко. Чувствуя к покойнице лишь отвращение, Аджат перевернула ее тело в воздухе и ударила ее черепом о каменный пол. Тошнотворный звук разбивающейся головы должен был ее успокоить, но этого так и не случилось.

Лишь тогда она поняла, что все это время она