Погоня за судьбой - Ди

Эхо моего голоса разбежалось по помещению, раскололось на части и стихло в коридорах. Василий хмыкнул и заплетающимся языком сообщил:

— Не переживай, я скоро тебя туда отведу и посажу в соседнюю клетку, как и обещал. И будет там ваша троица сидеть в назидание остальным. Смертники сраные…

Запрокинув голову, он сделал демонстративный глоток из бутыли, но так и не сдвинулся с места. На меня накатывала пульсирующая злоба. Подняв руку, я отщёлкнула бластер и прицелилась офицеру в лицо.

— Веди! Или я в тебе дырок наделаю!

— Ты уверена? — невозмутимо спросил он, пока я, поддерживаемая потерявшей дар речи Софи, ковыляла в его сторону.

— Уверена, как никогда.

— Значит, ты всё-таки решила сдохнуть раньше, чем превратишься, — с деланным безразличием в голосе протянул он.

— Я не превращусь, — процедила я.

— Ну да, ну да. — Он криво усмехнулся. — Вы, блядь, все «не превратитесь». Лайам тоже так думал, и Богдан, и Джон… И Рамон, наверное, тоже. А теперь один там рычит и жрёт сырое мясо, а второй скоро начнёт…

— ВЕДИ! — заорала я, не узнав саму себя.

Василий даже не вздрогнул — лишь картинно поднял руки и с пьяной усмешкой выдал:

— Ну кто же я такой, чтобы мешать тебе самоубиться?

Затем крякнул, поднялся на ноги, в два глотка осушил бутылку и швырнул её куда-то в угол. Зазвенело стекло, брызнули по полу осколки…

По наружным стенам хлестало каменное крошево и злобно завывал ветер, вторя моим внутренним ощущениям. Где-то грохотал наполовину оторванный от крыши лист железа. Буря и не думала прекращаться — она усиливалась. Мы медленно спускались в подвал, а в голове исступлённо колотилась единственная мысль: «Лишь бы застать Рамона человеком. Я слишком долго провалялась в кровати… Человеком… Лишь бы застать…»

Василий, предусмотрительно глянув в смотровое окошко, крикнул:

— Рамон! Скажи что-нибудь!

Тут же в своей камере Джон захрипел и принялся выть срывающимся фальцетом. Мой друг ничего не ответил, а Василий пожал плечами, отпёр дверь и буркнул:

— Добро пожаловать в апартаменты люкс.

Дверь со скрипом отворилась, и я вошла внутрь. Бледный, осунувшийся Рамон полулежал у стены, скрестив ноги, и с отсутствующим видом слушал музыку, глядя в пустоту. Безопасник, дохнув перегаром, молча протянул мне через порог пару шприцев с прозрачной жидкостью. Я вопросительно покосилась на пластиковые цилиндры.

— Это обезболивающее, — устало сказал Василий. — Две смертельных дозы. Кому-нибудь из вас точно пригодится. А я умываю руки. Я сделал всё, что мог, но тебя в твоём самоубийственном порыве уже, похоже, не остановить. Так что… счастливо оставаться.

Молча приняв от него шприцы, я неторопливо проковыляла к наставнику и присела рядом с ним. Дверь захлопнулась, лязгнул засов. Робко взяв друга за руку, я негромко позвала:

— Рамон, ты ещё здесь, со мной?

Он встрепенулся и посмотрел на меня красными, заспанными глазами, взгляд его приобрёл некоторую осмысленность, лицо расплылось в глуповатой улыбке, а из уха на пол со стуком выпала «капля».

— Мама? — ошеломлённо вопросил Рамон. — Мамочка, ты пришла…

Тело отреагировало за меня — желудок сжался в ледяной узел, а по спине пробежала сухая, колючая дрожь. А потом внутри рванула бомба, ёкнуло сердце, в горле набух тяжеленный ком, мешающий дышать. Рамон исчезал — таял буквально на глазах. Вся прожитая им жизнь стиралась год за годом, а сам он проваливался в небытие.

Забыв о боли в плече, я отложила шприцы в сторону и пододвинулась к нему вплотную.

— Как ты себя чувствуешь?

Голос мой предательски дрожал, а он, по-детски улыбаясь, прижался ко мне лысой головой.

— Мне снились кошмары, мама, всю ночь одни кошмары… — лепетал он. — Кто-то всё время кричит, я не могу уснуть…

— Всё хорошо, сынок, я с тобой… — От этого странного и чужого слова перехватило дыхание, но я чувствовала, что сейчас это было нужно ему больше всего на свете — и перестала быть Лизой, растворилась в назначенной им роли. Потому что Лиза не выдержала бы этого взгляда. — Смотри-ка, сын, что у меня есть.

Сунув руку во внутренний карман небрежно наброшенной на плечи куртки, я вынула фотографию. Потёртый уголок её замялся, отпечаталась складка крест-накрест. Достала её в первый раз с тех пор, как взяла со стола в брошенном доме дяди Алехандро. Прямо на нас с карточки смотрели улыбающиеся лица. На глаза наворачивались слёзы, и я едва соображала, что делаю. Казалось, я протягивала ему не кусок бумаги, а собственное вырванное сердце, но пока есть время, нужно было делать хоть что-то…

Я дала фотографию Рамону, он взял её пухлыми пальцами и принялся разглядывать с детской сосредоточенностью. Беспечная улыбка расцветала на его небритом лице.

— Вот это — дядя Алехандро, очень хороший человек, — указала я пальцем на фотографию. — Он мне как отец. Видишь, какая у него классная соломенная шляпа?

— Мне нравится, она помогает от жары! — просияв, сказал мой товарищ. — А это что за дядя?

— Дядя Марк, мой хороший друг и родственник.

Рамон отвлёкся от фотографии и блуждающим взглядом заглянул прямо мне в душу.

— А где он сейчас?

— Далеко-далеко, — всхлипнув, дрожащим голосом ответила я. — Но я обязательно вас познакомлю, вы подружитесь.

— А что случилось с твоими руками? Где твои настоящие руки? — Он удивлённо разглядывал бликующий под яркой потолочной лампой мехапротез.

«Их отрезали, сынок», — пронеслось у меня в голове. — «Но что ему ответить? Да какое это имеет значение… Ответь хоть что-нибудь…»

— Я очень хотела стать сильной, поэтому сделала себе металлические руки. Тебе нравится?

Я протянула к нему ладонь, он восхищённо уставился на неё и принялся гладить грубыми руками прохладный биотитан.

— Вот здорово! А можно мне такие же, когда я вырасту? А? Ну, пожалуйста! — умоляюще протянул он.

— Можно, сынок. Тебе можно всё, что пожелаешь…

— Всё-всё? Вообще-то, я просто хочу уйти отсюда, мам… — Измождённое лицо его вдруг стало грустным, уголки губ опустились. — Мне тесно, я хочу на улицу, погулять…

— Конечно, мы уйдём отсюда немного позже. А пока я побуду здесь, с тобой. — Я поцеловала его в лоб, а он, такой огромный и беззащитный, поджал под себя ноги и положил голову мне на колени. — Я тебя одного тут не брошу, обещаю.

Так мы застыли в ожидании конца, а я уже больше не могла сдерживать слёзы — они крупными каплями стекали по щекам и падали на мою серую от грязи майку, оставляли влажные пятнышки на его чистой и свежей футболке.

— Мам? — тихо позвал Рамон.

— Что, сын?

— Почему