Проект «Сфера-80»: Олимпиада - Станислав Миков

Алексей посмотрел на часы. Секундная стрелка отмеряла время тысяча девятьсот восьмидесятого года.

Проект получил официальный статус. Машина была запущена. И остановить ее теперь было невозможно ни интригами Петрова, ни первым отделом.

Морозов взял ручку, придвинул к себе чистый лист бумаги и начал выводить первые строки текста, который завтра уйдет в редакцию «Радио». Он писал и понимал: пройдет месяц, может быть, два, и их новый абонентский ящик будет переполняться ежедневно. Туда хлынут тысячи таких же листов, присланных со всех концов Союза. Исписанных кривым детским почерком, напечатанных на старых машинках, нарисованных на вырванных из школьных тетрадей клетчатых страницах.

Алексей улыбнулся, поставил точку в конце условия задачи про «Конвейер ОТК» и приготовился встречать эту лавину. Будущее уже стояло на пороге, и у этого будущего был почтовый индекс.

Глава 9

Эхо эфира

Лаборатория КБ-3 пропиталась запахами, совершенно не свойственными конструкторскому бюро. Привычный технический дух отступил под натиском плотного запаха старой бумаги, сургуча, силикатного клея и грубой мешковины. Май выдался по-настоящему жарким, но форточки открывать запрещалось: малейший сквозняк грозил устроить в помещении бумажную бурю.

Почтовое отделение ДОСААФ сдалось на пятый день после выхода майского номера журнала «Радио». Центральный абонентский ящик оказался физически не способен вместить лавину корреспонденции, и почту снова начали доставлять в институт в брезентовых мешках. Аналоговики из КБ-2 едва успевали делать черновую сортировку, отсеивая пустые вопросы и просьбы, а коробки с решениями олимпиадных задач громоздились вдоль стен лаборатории КБ-3, напоминая баррикады, за которыми Морозов и Громов держали круговую оборону.

Алексей сидел за сдвинутыми столами, методично просматривая тетрадные листы и миллиметровку, извлеченные из вскрытых конвертов. География этих писем завораживала. Перед Морозовым лежал весь Советский Союз: штемпели Магадана и Риги, Воркуты и Ташкента, маленьких таежных поселков и закрытых наукоградов. От конвертов пахло сургучом, вагонным дымом и почему-то хвоей.

Удивительнее всего было наблюдать за стариками из КБ-2. Сперва они восприняли сортировку как личное оскорбление. Но сегодня утром Алексей, проходя мимо их открытой двери, заметил, как седой ветеран-аналоговик, вооружившись огромной лупой, с восхищением цокает языком, разглядывая присланную школьником блок-схему, и спорит с коллегой: «Ты глянь, Петрович, какая культура чертежа! Ни одной лишней петли, прям как в гетеродинном приемнике! Растет смена-то!». Старая гвардия начала втягиваться в игру.

Рядом на столе высились три стопки: «Отсев», «Интересно» и «Блестяще». Первая была самой высокой, третья пока состояла лишь из нескольких листков.

— Смотри на это, — проворчал программист, сдвигая на лоб очки и потирая уставшую переносицу. — Он пытается отсортировать библиотечные карточки через вычисление факториала. Зачем? Это же простая сортировка, а не расчет орбиты спутника! Я ему сейчас напишу, что он переусложнил логику в ущерб памяти.

— Жень, ты забываешь главное, — Морозов отложил линейку и потянулся, разминая затекшую спину. — Он это придумал без железа. У него нет консоли, чтобы проверить код. У него нет компилятора, который выдаст ошибку синтаксиса на пятнадцатой строке. У него есть только карандаш, ластик и собственная голова.

Алексей запустил руку в очередной мешок, вытащил пухлый конверт с криво наклеенной маркой и аккуратно вскрыл его. Внутри обнаружился сложенный вчетверо лист бумаги в мелкую клетку. Морозов развернул послание.

Это была блок-схема. Нарисованная простой шариковой ручкой, но с такой идеальной геометрией, будто автор использовал офицерскую линейку. Ромбы условий, прямоугольники процессов, стрелки переходов. Ни единой помарки. Никакой математической зауми, только кристально чистая, безупречная логика. Алгоритм управления конвейером ОТК.

По спине Морозова пробежал холодок. Там, в двадцать первом веке, программисты жаловались на медленную работу сред разработки, нехватку оперативной памяти, искали готовые решения на форумах. А здесь, где-то в тысячах километров от Владимира, неизвестный человек сидел за кухонным столом при свете торшера и выстраивал в уме сложнейшую виртуальную машину. Он удерживал в памяти состояния датчиков, прокручивал циклы, отлавливал тупиковые ветви алгоритма силой одного лишь воображения. Это был чистый, первозданный интеллект, запертый в аналоговом мире, который только что получил первый канал связи.

Алексей молча протянул тетрадный лист через стол.

Громов взял бумагу. Снисходительная ухмылка столичного программиста медленно сползла с его лица. Он схватил со стола карандаш и принялся водить грифелем по бумаге, прогоняя мысленные тестовые значения через нарисованные ромбы. Карандаш скользил по стрелкам, уходил в циклы, возвращался к проверке условий.

— С ума сойти, — выдохнул Евгений спустя две минуты абсолютной тишины. — Он не просто предусмотрел аварийную остановку. Он аппаратно-независимо реализовал систему приоритетных прерываний! Без самого понятия прерываний! Робот на его схеме не ждет окончания полного цикла проверки, а мгновенно сбрасывает деталь при критическом несовпадении, зажигая красную лампу и блокируя ленту. Это же экономит… половину машинного времени. Если перевести это в ассемблер, код будет работать как часы.

Громов поднял на Алексея ошарашенный взгляд.

— Кто это написал?

Морозов посмотрел на конверт.

— Ученик девятого «Б» класса, город Новосибирск.

Под мерное гудение люминесцентных ламп оба осознали масштаб происходящего. Они не просто проверяли ответы на школьную задачку. Они активировали колоссальную сеть умов, раскиданную по всей огромной стране. Десятки тысяч умов, лишенных доступа к ЭВМ, откликнулись на призыв и начали решать задачи. Это был распределенный мозговой штурм эпических масштабов. Бумажный код. Безошибочный, выверенный, рожденный в абсолютном вакууме.

— В стопку «Блестяще»? — хрипло спросил Громов, бережно кладя лист на стол.

— На самый верх, — кивнул Морозов. — Этому парню мы отправим комплект деталей первой же бандеролью. Если он такое делает на бумаге, представь, что он напишет, когда мы дадим ему реальный процессор.

* * *

Олег Тимофеев навис над верстаком. Он бережно, почти не дыша, вставлял в отдельную, намертво припаянную к плате контроллера панельку микросхему, кварцевое окошко которой было плотно заклеено черной изолентой.

— Эталонная ПЗУ, — пояснил он, перехватывая взгляд Алексея. — Женя Громов ее вчера полночи вылизывал и прошивал вручную на старом программаторе. Мастер-чип. С нее наша Молотилка будет считывать байты и дублировать их на конвейер.

Морозов одобрительно кивнул, но тут же нахмурился, оценив объем бункера с пустыми деталями.

— А как вы планируете не перепутать прошивки? — спросил Алексей. — Код весит четыре килобайта, чипы вмещают по два. Внешне они абсолютно одинаковые. Если в бандероль случайно упадут две одинаковые половины, пацан компьютер не запустит, а мы получим рекламацию.

— Обижаешь, начальник, — Валера достал из кармана засаленного халата стеклянный пузырек с ярко-красной жидкостью и тонкую кисточку. — Цапонлак. Сегодня мы штампуем только первую половину. На коробку «Годно» мы