Проект «Сфера-80»: Олимпиада - Станислав Миков

посадили Наташу — она каждую прошедшую верификацию микросхему помечает красной точкой прямо на керамике. Завтра Женя выдаст нам второй эталон, и мы запустим конвейер для второй половины. Будем метить синим лаком. Красная и синяя микросхема — готовый комплект в посылку.

Морозов усмехнулся. Гениальность простых решений.

Тимофеев щелкнул тумблером. Вал пришел в движение.

Щелк. Оглушительный, пулеметный удар шагового искателя эхом отскочил от бетонных стен цеха. Первая микросхема соскользнула из загрузочного желоба на контактную площадку. Эксцентрик плавно опустился, намертво зафиксировав керамическую деталь. На плате контроллера вспыхнул красный светодиод.

В воздухе отчетливо запахло озоном от искрящих реле. Пошел процесс записи кода — двадцать пять вольт жгли кремний, впечатывая в него микробейсик.

Три секунды. Красный диод погас, и на плате тут же вспыхнул зеленый.

— Верификация прошла! Контрольная сумма совпала, — довольно выдохнул Тимофеев.

Вал провернулся. Контактная пластина поднялась, и стальной зубчик изящным пинком отправил прошитую память по правому желобу в картонную коробку, на дно которой предусмотрительно постелили поролон.

Тут же на освободившееся место скользнул следующий чип.

Щелк. Фиксация. Запись.

Но на этот раз после красного диода зеленый не загорелся. Вместо него тревожно замигал желтый, а из динамика на плате раздался противный писк.

Сибирская отбраковка была лотереей. Далеко не каждый чип, забракованный военприемкой по климатике, оставался полностью живым при комнатной температуре. У многих обнаруживалась битая адресация или выжженные ячейки памяти. Контроллер «Молотилки» прочитал залитый код и нашел ошибку.

Шаговый искатель громко треснул. Вал провернулся, и на этот раз электромагнитная заслонка, которую Левша приспособил от списанного турникета, перекинула микросхему в левый желоб. Чип с сухим, звонким стуком упал в железное ведро с надписью «БРАК».

Щелк. Фиксация. Запись. Верификация. Брак.

Щелк. Фиксация. Запись. Верификация. Годно.

Ритмичный, гипнотический звук наполнил мастерскую. В этом пугающем механическом лязге крылась невероятная эстетика. Механика, достойная паровых машин девятнадцатого века, прямо сейчас без устали клонировала и тестировала программное обеспечение для персональных ЭВМ. Жесткая кинематика снимала непредсказуемость человеческого фактора.

Алексей завороженно смотрел на падающие микросхемы. Примерно три из десяти летели в железное ведро — мертвый кремний, не выдержавший верификации. Но остальные семь стабильно пополняли коробку с готовыми призами. Это была честная цена за использование копеечного неликвида. «Молотилка» блестяще оправдывала свое название, деловито пережевывая сибирские отходы и отделяя цифровые зерна от плевел.

* * *

Вернувшись в лабораторию, Морозов обнаружил, что мешков с почтой визуально не убавилось, зато Громов вел себя крайне странно.

Программист больше не вскрывал конверты. Он сидел за своим столом, обложившись длинными бумажными лентами перфоратора, исписанными листами и какими-то графиками. В его руках безостановочно мелькала ручка. Евгений писал так быстро, словно боялся потерять мысль.

Алексей подошел ближе и заглянул через плечо коллеги.

Громов писал не код. Он писал обычный русский текст, обильно перемежая его вставками на своем диалекте Tiny BASIC.

«Как мы видим из предыдущего примера, оператор GOTO может быть полезен, но его чрезмерное использование превращает вашу программу в запутанный клубок ниток, — гласил текст. — Чтобы избежать этого, давайте рассмотрим пример создания простой текстовой игры „Посадка на Луну“, используя циклы и подпрограммы…»

— Пишешь мемуары? — негромко спросил Морозов.

Громов вздрогнул, оторвался от бумаги и протер глаза. Он выглядел уставшим, но в его взгляде горел совершенно новый для него огонь.

— Я пишу документацию, Алексей, — серьезно ответил он. — Расширенное руководство. То, что мы отправим в редакцию журнала вместе с ответами.

Он порылся в стопке проверенных писем и вытащил несколько листков.

— Понимаешь, я думал, что написал дуракоупорный, академичный язык для расчетов. Строгий и скучный. А эти дети… — Евгений потряс листками писем в воздухе. — Они присылают блестящие блок-схемы отборочных задач, а на обратной стороне в приписках спрашивают: «Товарищи инженеры, а сможет ли ваша машина отрисовать летящую точку? А можно ли с помощью циклов заставить эту точку уворачиваться от препятствий?». Они на тетрадных листках пытаются изобретать видеоигры!

Морозов не смог сдержать улыбку. Геймдизайнеры восьмидесятого года. Без компьютеров, на одной лишь голой фантазии.

— И ты решил переписать транслятор?

— Я решил дать им прямой, легальный доступ к видеопамяти! — горячо возразил Громов. — Зачем их ограничивать? Им будет скучно просто считать уравнения. Они хотят рисовать псевдографикой, хотят динамики. Мой код — это не просто набор команд, это должна быть творческая среда. И раз уж они готовы выстраивать такую сложную логику ради игр, я должен дать им правильный словарь. Только вот знаешь, в чем главная беда?

Громов нервно покрутил в пальцах ручку.

— У нас в русском языке вообще нет нужных слов! Как мне объяснить школьнику концепцию пикселя? Светящаяся точка люминофора? Как объяснить функцию «PEEK» или «POKE»? Запихнуть байт по адресу? Они путают адрес в оперативной памяти с почтовым адресом на конверте! Мне приходится буквально на ходу изобретать терминологию, переводить эти английские концепции на понятный советскому человеку язык. «Знакоместо», «цикл», «массив», «подпрограмма». Я тут не просто код пишу, Леша. Я букварь составляю.

Евгений снова склонился над листами, вчитываясь в свои правки.

— Я пишу расширенное руководство. Подробно, на пальцах объясняю, как обращаться к экранной области. Как создать простую анимацию из текстовых символов, чтобы получилась летящая ракета. Как считывать нажатия клавиш на лету без остановки программы. Я покажу им инструменты, чтобы они не гадали на кофейной гуще и не изобретали велосипеды на костылях, а проектировали осознанно.

Алексей смотрел на склоненную голову программиста и одобрительно кивал. Трансформация завершилась. Из вечно недовольного сноба, презирающего «недалеких пользователей», Громов превращался в архитектора экосистемы. Он осознал величайшую истину IT-индустрии: технология мертва без сообщества. И прямо сейчас он это сообщество создавал.

Морозов тихо отошел, чтобы не мешать. Процесс пошел. Система начала обучать саму себя.

* * *

Вечер окончательно вступил в свои права. За окном КБ-3 сгустились сумерки, прорезаемые желтыми пятнами уличных фонарей. Лаборатория опустела. Громов ушел домой, унеся с собой черновики руководства. Тимофеев и остальные инженеры давно покинули институт.

Остался только Морозов.

Мягкий свет настольной лампы выхватывал из полумрака часть стола, заваленного рассортированной почтой. Днем здесь стоял невыносимый шум, звенели телефоны, спорили люди, шуршала бумага. Теперь слышалось лишь редкое потрескивание остывающих чугунных батарей да глухой гул трансформатора в соседнем помещении.

Алексей откинулся на спинку скрипучего стула. День был безумным, но невероятно продуктивным. «Молотилка» уже наштамповала три сотни рабочих чипов. Громов взялся за создание полноценной учебной базы. Идея с олимпиадой, которая еще недавно казалась чистой авантюрой, превращалась во всесоюзный конвейер по поиску талантов.

Его взгляд упал на край стола. Там, отдельно от всех стопок,