Проект «Сфера-80»: Олимпиада - Станислав Миков

Морозов взял конверт. Пальцы скользнули по бумаге, чувствуя необычную плотность вложения. Он достал содержимое.

Внутри лежал не только привычный тетрадный лист в клеточку с блок-схемой. Там были исписанные мелким почерком страницы и аккуратный, выполненный синими чернилами рисунок — забавный кот, составленный из типографских символов.

Алексей развернул письмо и начал читать.

«Здравствуйте, уважаемая редакция и инженеры лаборатории. Высылаю вам решение задачи „Сортировщик“. Я использовал метод пузырька, но добавил флаг проверки, чтобы цикл прерывался раньше, если массив уже отсортирован».

Морозов кивнул. Классическая оптимизация. Умно для школьника. Он перевернул страницу.

«Я очень хочу собрать вашу „Сферу-80“. Но пока я перечерчивал схемы из журнала, у меня возникло несколько вопросов по архитектуре, которые не дают мне покоя».

Алексей подобрался. Школьники не задают вопросов по архитектуре. Они спрашивают, где достать резисторы или как правильно паять.

«Вы используете восьмиразрядную шину данных. Это понятно. Но почему вы жестко привязали адресацию видеопамяти к основному блоку ОЗУ? Если я захочу подключить дополнительный блок памяти, не возникнет ли аппаратного конфликта на шине адреса? Не планируете ли вы внедрить механизм переключения банков памяти через порты вывода? Это позволило бы обойти ограничение в 64 килобайта».

Сердце Морозова екнуло.

Парень из Свердловска, глядя на примитивную принципиальную схему в журнале «Радио», увидел проблему, над которой сейчас бились инженеры по всему миру. Проблему аппаратного потолка восьмибитных систем. Он не просто хотел спаять игрушку. Он смотрел в суть системы.

Письмо продолжалось.

«И еще. В описании сказано, что программы будут загружаться с кассеты. Вы используете частотную модуляцию? Если да, то какова избыточность кода для коррекции ошибок? Ведь бытовые магнитофоны очень нестабильны, пленка тянется, и один пропущенный бит разрушит весь машинный код. Я набросал идею алгоритма контрольной суммы на основе проверки четности, посмотрите, пожалуйста, приложение».

Алексей отложил письмо. В горле пересохло.

Перед ним на столе лежал голос из того самого будущего, ради которого Морозов затеял всю эту игру с советской бюрократией. Дима Кориков. Имя, которое пока ничего не значило для системы, но для Алексея оно стало символом. Символом того, что его архитектура не уйдет в пустоту. Что там, по ту сторону абонентского ящика ДОСААФ, есть люди, способные принять эстафету.

Морозов медленно выдохнул. Чувство усталости растворилось без остатка.

Он придвинул к себе чистый, белоснежный лист плотной бумаги. Щелкнул кнопкой авторучки.

Впервые с момента своего попадания в это время он не чувствовал себя одиноким архитектором, тянущим на себе неподъемный груз прогресса. У него появились собеседники.

Алексей склонился над столом и уверенно вывел на чистом листе:

«Здравствуй, Дима. Твой алгоритм сортировки принят. Детали для сборки будут высланы в ближайшее время. Что касается переключения банков памяти и контрольных сумм — ты абсолютно прав. Давай я расскажу тебе, как мы решаем эту проблему на системной шине…»

В тихой лаборатории зашуршало перо по бумаге. Морозов писал ответ, прекрасно понимая, что этот диалог только начинается, и именно такие письма изменят этот мир надежнее, чем любые подписи в обкоме партии. За окном спал владимирский май тысяча девятьсот восьмидесятого года, а на письменном столе рождалось будущее.

Глава 10

Архитектура на салфетке

В новой квартире Морозова стояла духота. Пространство гостиной без привычных советских стенок и хрустальных люстр пропитывал запах заваренного чая со слоном, табачного дыма от «Явы» и нагретого грифеля.

Большой раскладной стол, занявший почти половину комнаты, оказался негласно поделен на две суверенные территории.

На левом фланге царил относительный покой. Здесь расположился художественный совет в составе Анны Смирновой и Ольги Липатовой. Две женщины склонились над стопкой плотных листов ватмана. Анна, закусив губу от усердия, выводила контуры очередного разворота для учебника-комикса. Ольга сидела рядом, опираясь подбородком на сплетенные пальцы. В отличие от мужа, она держалась удивительно расслабленно. Как преподаватель музыкальной школы, Ольга обладала абсолютным чувством ритма, которое, как внезапно выяснилось, распространялось не только на ноты, но и на графику.

— Анечка, посмотри на эту диагональ, — мягко произнесла Ольга, указывая тонким пальцем на рисунок механического пса, бегущего по циклу. — Ты зажала его в правом углу. У тебя визуальный такт сбивается. Линия должна дышать. Дай мне карандаш на секунду.

Ольга взяла простой «Кохинур», прищурилась и несколькими уверенными штрихами изменила перспективу беговой дорожки. Картинка мгновенно ожила. Пес перестал казаться плоским чертежом и словно рванулся вперед.

— Потрясающе, — выдохнула Анна, поправляя выбившуюся прядь темных волос. — Как вы это видите? Я над этим полчаса билась.

— Это как полифония, — улыбнулась Ольга. — У тебя есть главная тема — алгоритм. И есть аккомпанемент — фон. Они не должны перекрикивать друг друга. Кстати, раз уж мы заговорили о полифонии… Леша, Сережа, Женя!

Трое мужчин и Люба Ветрова, плотно оккупировавшие правый фланг стола, неохотно оторвались от расстеленной миллиметровки.

— В следующую субботу у меня концерт в областной филармонии, — объявила Ольга, обводя взглядом их суровые инженерные лица. — Мы играем Шопена. Я выбила для вас места в шестом ряду, прямо по центру. И только попробуйте сказать, что у вас снова горят сроки по пайке плат. Отказ не принимается.

Морозов откинулся на спинку стула, машинально крутя в пальцах ластик. Он смотрел на Ольгу, слушал ее рассуждения о полифонии, и вдруг в его сознании что-то щелкнуло. Шопен. Ритм. Главная тема и аккомпанемент.

Там, в двадцать первом веке, он часто надевал наушники с шумоподавлением, врубал инструментальную музыку и часами смотрел на архитектуру серверов. Музыка и процессорная логика были созданы из одной материи. Тактовые генераторы отбивали ритм. Шина данных вела мелодию. Прерывания работали как синкопы, ломая ровный шаг системы ради экстренных аккордов. Память хранила лейтмотивы. Прямо сейчас, глядя на наброски Анны и слушая голос Ольги, Алексей физически ощутил эту гармонию. Чтобы их новая машина зазвучала чисто, ей нужна была идеальная оркестровая яма.

— Обязательно придем, Оля, — кивнул Морозов. Он перевел взгляд на инженеров. Настроение за столом мгновенно изменилось — Алексей сразу перешел к делу.

— А теперь давайте вернемся к нашей партитуре, — жестко сказал Алексей, придвигаясь к краю стола. — Люба, Женя, Сергей. Я посмотрел ваши компоновки для «Сферы-82». Мы уперлись в потолок.

Громов перестал дымить сигаретой и подозрительно прищурился. Липатов настороженно замер, его пальцы привычно пробежались по краю стола, словно отстукивая ритм на невидимой клавиатуре.

— В смысле в потолок? — нахмурилась Люба, пододвигая к себе чашку с остывшим чаем. — Леша, мы развели процессорный блок К580.