Выжить в битве за Ржев. Том 5 - Августин Ангелов

Васильев кивнул.

— Смогу. И хочу. Очень хочу.

— Тогда организовывай людей. Отбирай надежных к себе в ополчение. Вон, Володе Смирнову помоги провести фильтрацию, — Ловец кивнул на группу освобожденных, которые уже стояли навытяжку перед особистом на фоне догорающего немецкого танка.

Васильев усмехнулся.

— Я без лошади, Николай. А пеший кавалерист — это не то, не се. Такой же плохой боец, как танкист без танка или летчик без самолета.

— А ты воюй пока, как партизан, организуй свой отряд, вооружи трофейным оружием, — посоветовал Ловец. — Мы немало захватили. На пару рот точно хватит. Пойдете с нами к разъезду в качестве усиления. А лошадь тебе потом найдем. У немцев отобьем.

— Договорились, — Васильев повернулся к бывшим узникам, которые уже смотрели на него, как на своего командира.

— Стройся! — скомандовал он хорошо поставленным командирским голосом, которого не слышал сам от себя с момента пленения.

Люди выходили из бараков — обессиленные, исхудавшие, обмороженные, но решительные.

— Мы снова идем бить немцев! — крикнул Васильев. — Тех, кто морил нас голодом, бил прикладами, травил собаками! Тех, кто думал, что мы сломались! Но враги не смогли сломать нас!

— Смерть фашистам! — закричали десятки голосов.

* * *

После боя в лагере военнопленных царила суета. Недавние узники, прошедшие ускоренную фильтрацию, организованную особистом Смирновым, вооруженные трофейными карабинами, автоматами и пистолетами, строились в колонну, готовясь к маршу под командованием майора Васильева. Те, кого Смирнов определил в неблагонадежные, оружия не получили. Они занимались черной работой, таская трупы, складывая их аккуратно в ряд для предстоящих похорон. Своих в одну сторону. Немцев и полицаев — в другую. Вражеский танк все еще дымился, догорая под лучами рассветного мартовского солнца.

Врагов в лагере уничтожили всех. Но и своих потеряли во время штурма. Среди десантников капитана Кравченко — восемь убитых, пятнадцать раненых. В отряде Ловца — двое убитых, пятеро раненых.

Когда всех попавших под пули или осколки перевязали и разместили внутри барака охраны, в котором имелась печка, Клавдия Иванова, уставшая, с пятнами крови на маскхалате, вышла на воздух и присела на бревно.

— Есть будешь? — спросил подошедший санинструктор Петр Скоморохов, ее помощник, протягивая девушке немецкие галеты и кружку с чаем.

— Да, надо бы поесть, — ответила она. — Только спать хочу больше, чем чаи гонять.

— Поспи. Я покараулю, — предложил парень.

— Нельзя. Раненые ждут. Еще и всех освобожденных надо осматривать. У многих обморожения и раны. Кто меня сменит?

Скоморохов ответил:

— Так вон, среди них есть фельдшер и два санинструктора.

Она сказала усталым голосом:

— Ну, раз так, то давай их сюда. Посмотрим, что за медработники.

* * *

Они сидели в стороне от бараков — трое, сбившиеся в кучу, как озябшие вороны. Дмитрий Потапов, пожилой фельдшер с Урала в рваной телогрейке, и двое молодых — Сергей Шалимов и Василий Харитонов, оба в рваных шинелях с воспаленными глазами и обмороженными ушами.

Потапову недавно исполнилось пятьдесят. Он служил в санитарном поезде еще в Первую мировую, потом в Гражданскую, потом демобилизовался, работал в районной больнице. В сорок первом попросился на фронт добровольцем. В военкомате поначалу не хотели брать, считали староватым, но все-таки взяли. Потом его часть попала в окружение под Вязьмой в октябре, и он оказался в этом лагере. Здесь его унижали не так сильно, как остальных — немцам нужен был фельдшер для лечения узников, хотя лечить было нечем. Оккупанты не давали ни бинтов, ни лекарств, ни даже йода. Только какая-то рванина для перевязок, да кипяток.

Шалимов и Харитонов были совсем молодыми. Одному восемнадцать лет, второму — девятнадцать. Оба призваны в сорок первом, оба прошли краткие курсы санинструкторов, оба попали в плен под Вязьмой. В лагере их заставили работать в лазарете для пленных вместе с фельдшером, если эту дощатую конуру с земляным полом и щелями в стенах можно было назвать лазаретом.

Они проявляли чудеса изобретательности. Не имея специальных медицинских инструментов, вытаскивали пули и осколки самодельными. Ампутировали отмороженные пальцы без всякой анестезии, зашивали раны нитками, выдернутыми из одежды. И ни разу не сломались морально — потому что, если медицинский работник ломается, его пациенты умирают.

— Слышь, Дмитрий Палыч, — прошептал Шалимов, глядя на снующих повсюду десантников через щель в стенке лазарета, когда штурм только начался, — это точно наши? Не немцы в маскхалатах?

— Наши, — подтвердил Потапов, тоже заглянув в щель. — Немцы своих эсэсовцев и полицаев не расстреливают.

Поняв, что это все-таки свои дошли до лагеря, затерявшегося в лесу, все трое приободрились. Бой вышел скоротечным, и когда уже все закончилось, как раз рассвело. Они выбрались наружу и обсуждали происходящее.

— Вон тот, с собакой, пожалуй, их командир, — заметил Харитонов. — Указания всем дает. Овчарка у него немецкая, и здешние две ее боятся, даже не лают. Вон как хвосты поджали. Видели?

— То умная собака, служебная, — ответил Потапов. — Видать, переучили. А эти две сучки здешние просто подчинились этому кобелю, потому и молчат пока.

— А вон там у караулки, по-моему, комиссар бродит с пистолетом в руке, — заметил Шалимов. — Немолодой, еврейской наружности, а тоже пришел с десантниками на лыжах.

— Комиссар — он и есть комиссар, — буркнул Потапов. — Там без разницы, сколько лет и какой национальности. Лишь бы идея в голове сидела правильная.

Он замолчал, потирая левую руку, которая плохо сгибалась после старого ранения, полученного еще в Гражданскую, а теперь еще и разболелась на холоде. Тут какой-то человек из освобожденных узников, назвавшийся майором кавалерии Васильевым, начал призывать остальных вступать в его партизанский отряд, чтобы мстить немцам. Шалимов вздохнул, Харитонов зябко передернул плечами. Им не хотелось воевать в холодном мартовском лесу. Трое медиков ждали своей участи.

Тут к ним подошел плотно сбитый высокий и широкоплечий старшина с немецким пулеметом на плече и весь в пороховой копоти. То был Панасюк.

— Эй, косомордые, чего сидим на завалинке? — сказал он, ругнувшись. — Вы, говорят, медики?

Потапов поднялся, опираясь на палку — ноги у него страдали, колени болели от разыгравшегося на холоде ревматизма.

— Так точно, товарищ старшина. Фельдшер Потапов, призван в сорок первом, попал в окружение в октябре, потом — в плен…

— Ладно, ладно, — перебил Панасюк. — Разберемся, как в плен попали. Но не сейчас.