Дубликат - Леонид Жилеев

— Понимаешь, Женя, — признается ей Электроник неделей позже, уже в автобусе, когда они сядут рядом и Женя склонит голову на его плечо, — я вдруг понял, что ты пускаешь солнечные зайчики очками мне в глаза не для того, чтобы дополнительно позлить меня, а чтобы спрятать от меня слёзы. И тогда увидел тебя. Не умную и симпатичную девочку, которая мне понравилась с первого дня, не стервозную грымзу («Ну спасибо», — подумает Женя), а перепуганную, не знающую, что ей делать, девушку, которая прячет свои испуг и растерянность под иронией. Которая еле сдерживается, чтобы не дать себе разреветься в моём присутствии. Которая действительно не умеет говорить о каких-то вещах. Я сам не умею, а та девушка — ещё хуже. И я нарушил своё правило, рискнул и решил всё про нас двоих самостоятельно и в одиночку.

— А стервозная грымза вдруг увидела твою простоту, Серёжа, — ответит Женя. — Не примитивность, а простоту («Как у отвёртки», — пробурчит Электроник), гениальную простоту, о которой говорят: «Без страха и упрёка». Что бы ты о себе ни думал.

А в тот день портфель упал на скамейку, и Сергей, внезапно оказавшись напротив Жени, взял её за запястья и сказал, запинаясь, краснея и спотыкаясь через слово:

— Тратить время на тебя, Женька, полезно, удивительно легко и приятно. И я собираюсь это так и продолжать.

А Женя вдруг уткнулась лицом в Электроника, уронив очки, и впервые в жизни заплакала на людях. Парализованный ужасом Сергей только и смог, что, обняв Женю, дать ей спрятать мокрое лицо у себя на груди и слушать между всхлипами:

— Ты… Ты… Никто… никогда… никогда не… не называл меня Женькой.

* * *

— Ребята, спасибо, что пришли. Гораздо приятнее играть для кого-то, даже просто аккомпанировать, чем сидеть одной в кружке.

— Тебе спасибо, Мику, — ответила Саша и продолжила, обращаясь к Максиму: — До дискотечного уровня я тебя подтянула. Ещё пару раз позанимаемся, чтобы у тебя всё автоматически получалось, и можешь смело приглашать свою «тётю Алису».

Мику смотрела на Сашу с Максимом, стоящих рядом и ещё разгорячённых после танца, и любовалась ими. Они так здорово смотрелись вдвоём — оба спортивные, светловолосые, голубоглазые, и оба одновременно открытые и застенчивые. Жалко даже, что они не вместе. И так неохота их отпускать, потому что они сейчас уйдут и опять нужно будет сидеть тут, в четырёх стенах музыкального кружка, в надежде, что кто-то из пионеров вдруг захочет научиться играть на ксилофоне.

— Максим, Саша, а может, вы дальше будете заниматься? Ко мне всё равно никто не приходит, так что аккомпанемент я вам обеспечу.

Танцоры переглянулись, пожали плечами и:

— Мы подумаем, — ответил Максим за обоих.

Все трое вышли на веранду. Уже стемнело, и жара отступила; была та самая комфортная температура, когда солнце уже не обжигает, а в то же время прогревшиеся за день воздух и земля отдают достаточно теплоты, не давая мёрзнуть.

— Давайте посидим ещё, — попросила Саша. — Не хочется расходиться. Только свет не включайте, а то насекомые налетят.

Они присели, вытянув ноги. Мику ещё на минутку вернулась в кружок, чтобы поставить там пластинку с музыкой и приоткрыть окно.

— Саш, а ты давно танцуешь? — спросил Максим.

— Да сколько себя помню, — рассмеялась Саша. — Бальные танцы. Поэтому мне до здешнего уровня ой как тяжело опускаться — цени. Исключительно ради тебя и Алисы.

— А я, — Максим решился признаться, — подглядывал, как ты танцуешь, Саш. Это не бальные. Скажи, почему ты стараешься, чтобы тебя не видели?

— Все подглядывали, — Саша просто пожала плечами. — Ну, не все, конечно. Видишь ли, Максим, те соло — это просто для души. И как часть души. Вот у Мику — музыка, у той девочки, которая написала сказку и подписалась «Мику Хатсуне», у той — слова. Лена — рисует. А у меня — вот такие танцы соло. Я не против, если кто-то увидит кусочек моей души, но раскрывать свою душу специально для публики я не готова.

Саша прикрыла глаза и кивнула сама себе, своим мыслям, и замолчала. Мику же, непривычно немногословная, спросила:

— Максимчик, завтра собрание отряда — ты готов?

— Нет, Мику. А как я должен к нему подготовиться? Клятву страшную выучить? Или подойти к каждому из вас и попросить проголосовать за меня?

— Вообще-то, — вмешалась Саша, — все и так проголосуют за тебя. Собрание не для того, чтобы тебя не принять, а для того, чтобы ты имел возможность отказаться. Потому что понять, что тебя ожидает, ты ещё не можешь. Но если внутренний голос против, то лучше будет к нему прислушаться. Так мне вчера Лена сказала. Только не выдавайте меня.

Они посидели ещё немного, обсуждая странности в поведении Лены и Алисы. Вспомнили и про физруков.

— Но откуда-то же появилась эта папка. И подписано моим именем и моим почерком, Сашенька, Максимчик. И я чувствую, что могла бы так написать, ну, пусть не так хорошо, но похоже. А Леночка и Сенечка отвечают совершенно непонятно.

А потом кончилась пластинка.

— Пойду я, — Саша вспомнила про время. — Спать скоро, а надо ещё душ после танцев принять. Максим, я и для тебя душ зарезервировала у Ульяны. Пошли в спортзал, я тебя вперёд пропущу, а то тебе ещё отбой играть.

Они отправились, каждый к своему домику, за полотенцами, договорившись встретиться у столовой. А Мику смотрела вслед Максиму, уходящему по освещённой аллее, и думала, что пусть эти двое и не влюблены друг в друга, но, кажется, у Саши вот-вот появится или уже появился хороший друг, и это здорово. Потому что Леночка — она замечательная девушка, но иногда её бывает так трудно понять.

* * *

Шурик лежал, глядя в потолок, и ждал, когда угомонится Сыроежкин. Очень хотелось, не дожидаясь утра, пойти и посмотреть на результаты расшифровки. Потому что завтра, во-первых, будет неудобно перед напарником за то, что первое испытание провёл без него. А во-вторых, вдруг там записалось что-то такое, за что потом перед Сергеем будет стыдно.

А сосед по домику всё никак не хотел затихать. Ходил по комнате взбудораженный, что-то фальшиво напевая, всё порывался рассказать Шурику, какая замечательная девушка работает в библиотеке, и выяснял, не припрятан ли у Шурика в чемодане флакон с одеколоном. А потом, когда уже улёгся, всё мечтательно вздыхал, и ворочался с боку на бок, и уснул далеко после отбоя. Шурик подождал ещё минут тридцать, дожидаясь,